Туманность Иуды. Глава 2. 1

Туманность Иуды

Часть вторая – Белый Пароход

Глава 1. Новенький.

Находка. 1956 год. Май. Егор Васютин, 23 года.

    Весна разгулялась на славу. Тёплый ветер нёс с моря непередаваемый солёный запах. Иногда к нему примешивался тонкий привкус сушёной рыбы и водорослей. Этот воздух был напоен какой-то тайной, словно книги Жюль-Верна о таинственных островах, словно аромат дальних стран, горячих песков и зелёных пальм. Наверное, где-нибудь у египетских пирамид или причалов Рио-де-Жанейро этот воздух точно такой же – запах моря, запах горячего песка, запах сетей просыхающих под тёплым солнцем, предварительно промытых натруженными руками. Темнокожие мулаты и большегрудые негритянки в длинных белых платьях с оторочкой под открытыми плечами, по ту сторону этого огромного океана дышат и чувствуют тот же самый запах. Запах моря, запах тёплого лета. Егор вдыхал его аккуратно, чтобы никто не заподозрил, что он так очарован этим ароматом моря. – «Спокойно» - твердил он себе – «веду себя размеренно и действую по обстоятельствам». Он поправил вещмешок за плечами, мимолётно провёл руками по застёгнутому на пуговицу, нагрудному карману с документами, и снова открыл глаза. Грязный бревенчатый забор, покрытый чёрной угольной пылью, был плотно зашитый изнутри толстыми досками, и увитый поверху несколькими рядами колючей проволоки. Выбеленная кирпичная будка проходной, тоже покрытая тонким налётом чёрной пыли, и по краю ската крыши которой, тянулись всё те же линии, перевитой и оскалившейся острыми шипами металлической защиты, уведомляла окружающих о своём назначении, вывеской с надписью: «Доковый участок. Завод №4». Чуть ниже, слева от оббитой листами железа, двери, висел белый фанерный прямоугольник с надписью: «Рабочий! Готовь документы и пропуск заранее!» Справа же висела другая вывеска: «Плавучий док. Судоремонтный завод №4».
Рядом с проходной и тут и там стояли и сидели на корточках, мужики, ожидая, когда откроют двери. Кто-то курил, кто-то беседовал вполголоса, и на Егора пока никто не обращал внимания. Ну, а собственно, с чего бы им обращать на него внимание? Сюда, в Находку, едут люди со всего Союза. Кто-то из молодёжи по комсомольской путёвке, кто за жильём и работой, кто моряком на судно. В поезде судачили, что Находку вот-вот отстроят, на зависть всем, и сюда будут пускать иностранных туристов. Не в закрытый Владивосток, а именно сюда. Здесь будет Дальневосточная витрина Советского Союза. Говорили, что последних японских пленных отпускают в этом году. Говорили, что они отстроили пол Находки, а где-то за городом, даже есть японское кладбище. Вот так диво. Егору было жалко, что японцев отпускают. Пусть бы ещё поработали – милитаристы узкоглазые. Это им не на братскую Монголию нападать. Хорошо, что забрали у них назад наш Сахалин. Егор ехал и слушал во все уши, а ещё глядел в окно и смотрел во все глаза. Особенно, он ждал моря. Настоящий Тихий Океан – подумать только. Это тебе не свинцовые воды Финского Залива. Какая-то тёмная вода с красными камнями. Там и смотреть-то нечего, а вот здесь, в Находке – тут другое дело. А ещё говорили, что в Находке взорвался пароход со взрывчаткой. Говорили, что рвануло так, что сам пароход летел по небу, как самолёт, а все горы вокруг стали лысые. Ах, не горы. Тут надо говорить – «сопки». Что людей погибло, чуть ли не тыща. Только двое пьяных в поезде заспорили в 45 или в 46 году это было. Так заспорили, что чуть не подрались. Прибежал проводник и орал, что высадит их, к чёртовой матери, и сдаст транспортной милиции. Егор улыбнулся, вспоминая.
Сидеть на солнце было приятно, особенно после промозглой ленинградской зимы. Как же это хорошо – просто так сидеть на солнце, слушать запах моря и представлять, что ты где-нибудь на Мадагаскаре.

- Подвинься, молодой! – кто-то, не очень любезно, пихнул его задом, присаживаясь рядом на поребрик. Ах, нет – бордюр. Здесь же надо говорить – «бордюр». Ну да, ладно. Здесь, в эту Находку, со всего Союза понаехали... Хотя, ленинградские тут, вряд ли есть. В любом случае, говорить надо «бордюр»... Слово-то, какое, французское, наверное. Как «будуар» Марии Антуанетты, или ещё какой-нибудь буржуазной сволочи.
Егор сонно приоткрыл глаза, сетуя такому неприятному возвращению из мадагаскарских далей. Рядом сидел мужик в распахнутой рыбацкой ветровке, кепке не первой свежести, с сизой щетиной на морщинистом лице.
- Витю-у-уня! – заорал он кому-то в толпу у проходной. – Смотри, опять доски потырили!
- Чё? – откликнулся чей-то сонный голос.
- Доски опять потырили, суки, говорю. – Снова проорал мужик в брезентовой ветровке.
- А я тут при чём? – снова ответили ему из толпы.
- А ты у нас всегда ни при чём. А доски пропали.
- Да иди ты... Можешь в карманах у меня посмотреть.
- Я посмотрю, посмотрю... – с угрожающей интонацией пробормотал мужик себе под нос, посмотрел на часы, достал папиросу, и, чиркнув спичкой, закурил.
Весенний ветерок понёс облако дыма в сторону Егора. Мужик недовольно посмотрел на него, словно бы тот уже возмутился этим обстоятельством, но ничего не сказал. Егор тоже сидел молча.
- Новенький, что ли? – спросил тот, наконец.
- Ага. – Егор решил говорить только самое необходимое, не ввязываясь глубоко в разговор.
- А-а... А у нас на прошлой неделе дожди были, грязи по колено, к проходной не подойти. Выстелили, мля, досками, так и те, суки, потырили. Во – видишь, как грязюка засохла-то?
Егор неопределённо кивнул. Светло-бурая грязь, и вправду засохла причудливыми формами. Оттиски досок когда-то лежащих в ней, были отчётливо видны. Мужик ещё раз недовольно покосился, и, потеряв интерес, снова повернулся к толпе.
- Витюня! Так, где доски-то?
- Да занесли их! – ответил ему уже другой голос. – За проходной стоят.
- Ты, что ль, занёс? – не унимался мужик.
- Ромка, хрен-да-котомка, тебя премии лишают, слышал? – выкрикнули из толпы.
- Чего? – взвился мужик, вставая. – Это кто сказал?
- Вот, - засмеялся кто-то, - смотри, сразу про доски свои забыл, Пинкертон.
В толпе мстительно загоготали.
- Ну, гады... – пробормотал тот, отряхивая зад. – «А берег суровый и тесный – как вспомнишь, так сердце болит» - запел, он вдруг, направляясь к народу на проходной.
Заскрежетали механизмы замка внутри двери, и все рабочие, кто стоял рядом, и так же, все, кто стоял поодаль, и сидел на бордюрах и траве, сразу же встали и дружно устремились ко входу на территорию дока.
- Не пихайся, братцы! Работа – не волк! – пыхтел кто-то, придавленным голосом.
- Щас, парторгу расскажешь, что работа не волк! - ответили ему.
Егор, не мешкая, понукаемый тем же общим чувством, кинулся к очереди, занимая место за невысоким усатым мужиком в тёмной куртке. И позади, даже рядом, с боков, сразу же образовался плотный затор из людей. Егор, стараясь никого не задевать, тихонько двигался в этом потоке.
- А ты, чё, новенький? – На плечо Егора легла чья-то рука.
Он не спеша обернулся. Сзади стоял здоровенный мордатый мужик лет сорока, с усами и строгим выражением широкого лица.
- Новенький, спрашиваю? – Он чуть наклонился к Егору, не убирая руку. Мужик необычно выгибал губу, когда говорил.
- Ну, допустим. – Процедил Егор, глядя ему в глаза.
- Ага. – Удовлетворённо выдохнул мордатый. – Ну, так иди в конец очереди. Твой номер здесь последний.
- Руку убери. – Улыбнулся Егор.
- Не уберу. – Пробасил мужик, сжимая её сильнее. – Твой номер в конце очереди, я сказал.
- А ты счетоводом здесь? – ухмыльнулся Егор. – Или сама себя назначила? – Егор выдал оскорбление, которое было в ходу на «малолетке». Называть кого-то в женском роде.
- Чего-о-о? – Возмущённо вспыхнул мужик, ещё крепче вдавливая пальцы в плечо Егора. – Да, ты, щенок борзой!
Он рванулся второй ручищей, целясь схватить Егора за шиворот и выкинуть из очереди. Народ, стоящий рядом, даже успел чуть податься в сторону. Егор не потерял ни секунды. Всё было очень просто. До банального просто. До смешного. Здоровяки всегда полагаются на силу, но палка-то, как известно, о двух концах. Все движения были многократно отработанны и закреплены. Не успела вторая лапа опуститься на Егоров загривок, как его левая рука, мгновенно подцепив, лежащий на плече мизинец, резко вывернула его вверх, одновременно скруткой корпуса уходя в сторону. Какой бы ни были сильные пальцы, один палец всегда проиграет целой руке. Ладонь мужика отлипла от плеча, как по мановению волшебной палочки. Вторая лапа, загребая воздух, пошла на второй круг, а сам мужик, приоткрыв рот, он неожиданной боли, выпучил глаза, сгибаясь. Егор же, не останавливая движение тела, резко опустил руку с вывернутым мизинцем мужика, вниз, выламывая его дальше, против сустава. Мордатый, взвыв, послушно выкручивая свою руку вверх, низко пригнулся, инстинктивно стараясь избежать пронзительной рези в суставе пальца.
Сейчас надо было резко бить ногой в лицо, так удобно нагнувшегося туловища. Прямо пыром – носком сапога в переносицу. Но это был бы перебор, и Егор, волевым импульсом, погасил заученное движение. Для начала, было достаточно. Его теперь точно запомнят. Он разжал пальцы, отпуская мордатого на свободу.
- Ну, ты су-у-ука! – Мордатый с красным, вмиг вспотевшим, лицом, подвывая, держался за мизинец.
- Ой, мы такие нежные. – Процедил Егор, презрительно, сплёвывая.
Кто-то из стоящих рядом мужчин возмущённо воскликнул.
- Э! Борзота молодая! Тебе щас руки-то пооб...
Егор сделал резкое движение рукой вниз, чуть приседая – то ли пытаясь ударить в пах, то ли будто хотел выхватить засапожный нож. Это называлось «взять на бзду». Ударить, он, не ударил, но «бзда» сработала безотказно. Мужик, осёкшись, ойкнул и отскочил, испуганно пяля глаза с побелевшего лица.
Теперь все стояли вокруг, молча глядя на него.
- Я никого не трогал. – Спокойно и веско проговорил Егор, глядя на стоящих рабочих. – Стоял себе в очереди. Он сам полёз.
- Гад! Он мне палец сломал. – Прокряхтел, всё ещё красный, мордатый. Он сдавленно дышал, держась за больную ладонь.
- Не сломал. Недельку поболит и пройдёт. – Ответил ему Егор. – Не надо хватать было.
На него смотрели недобро. Симпатии рабочих были явно не на его стороне. Вместе, бить его скопом, они уже не кинутся – Егор это чувствовал, психологический момент был уже не тот – но его, как чужака, мгновенно запомнили, невзлюбили и внутренне ощетинились. Он это видел по лицам. Стена недоброго отчуждения, словно провод под напряжением выросла между ними. – «Ничего, потом притрёмся» - подумал Егор. – «Главное, они все меня запомнили».
- Чего уставились? Идите к проходной. – Вдруг раздался голос. – Или на работу уже не надо?
Егор оглянулся. Позади них стоял, справного вида, невысокий коренастый мужик с бородой.
- Мелентий, ты видел, чё борзой этот творит!? – Воскликнул рабочий, которого Егор взял на «бзду».
- Видел, видел! И как Иван его хватал, тоже видел! Нечего грабли распускать было. Как дети малые, чесслово. Как нагадить, то ничего, а как по жопе за это получить, так обидели их. Тьфу! Самим-то не срамно?
Он повернулся к здоровенному Ивану.
- Ну, а ты? Хорош, нечего сказать... стоило сюда ехать.
Усатый Иван от этих слов, вдруг, как-то съёжился и поник. Придерживая больную руку, он встал в очередь, уныло глядя себе под ноги.

На проходной, по вине Егора, вышел затор.
- Раз новенький, то значит без пропуска, верно? – объяснял ему вахтёр в серой застиранной гимнастёрке и фуражке без кокарды, – В отделе кадров на тебя бумага есть?
- Должна быть. – пожал плечами Егор.
- Ну, и как я тебя пущу? Жди, пока все пройдут, потом я туда позвоню, и послушаю, что ответят. – Он кивнул на аппарат внутренней связи.
- А сейчас нельзя позвонить? – Егору было всё равно, но он продолжал играть не особо умного баклана с малолетки.
Сзади напирали рабочие, слышался недовольный гул. Усатый Иван бубнил кому-то.
- Я ж говорил ему, в конец встань. А этот...
- Борзой шкет. – Соглашались с ним. – Таких учить надо.
- Правильно. – Гудел, кто-то из напирающих. – Если языка человеческого не понимает, то научим. На фронте таких быстро учили.
Вахтёр раздражённо выкрикнул, мотая головой в сторону напиравшего народа.
- Ага, щас сто человек тебя ждать будут, вся смена подождёт, пока я тут с тобой нянькаться буду. Отойди, вон, в сторонку и не мешай. Потом тобой займёмся.
Егор, недовольно цыкнув, не спеша, с видом великого одолжения, отошёл чуть в сторону, к висящему плакату. Там на фоне синего моря и зелёных сопок гордо возвышался красавец-корабль, а чуть ниже трое рабочих в спецодежде, удовлетворённо улыбались, глядя на зрителя. «Рабочий! Твоими руками Родина достигает края Земли!» - кричала надпись с плаката. Чуть ближе к выходу, на затёртых обоях висел обрывок какого-то объявления. «Результаты соц...» - гласил он. Видимо был присобачен на клей, а потом, кто-то сорвал второпях, да недоотодранный кусок так и остался. Над выходом жена территорию завода темнел прямоугольник, когда-то висевшей там картины или плаката. «Это ж, они Сталина сняли, вот оно что» - догадался Егор. Да, всё верно, он и должен был тут висеть, как напоминание о власти, о победе, о трудовых свершениях. А сейчас по всей стране его плакаты снимали. Бюстов тоже становилось всё меньше. Егор чувствовал во всём этом какую-то подлую молчаливую несправедливость. Она сквозила во всём – в отводимых глазах, в замалчивании того, что надо было сказать, в оборванных фразах, в неловких паузах. «Шкуры дешёвые, будто мы не с его именем до Берлина шли? А сейчас, будто он и ни при чём. Портянки». – Так говорили фронтовики, и Егор это слышал. Слышал и чувствовал их боль. Чувствовал и разделял – было в этом что-то скомканное и нечестное. Было!

Про его поколение мальчишек кто-то из поэтов сказал – «опоздавшие на войну». Или это не поэт был? Не важно, кто сказал, но выражение было правильное. Егор до сих пор цепенел при тех скупых рассказах про отца, выходящего из окружения. Вышел, и людей сохранил и вывел. И погиб, когда уже дошли до своих. Вот так. А его рядом не было, а он был в детдоме. А его, девятилетнего, вместе с другими детьми вывозили из блокадного Ленинграда. Ночью, в мороз, по льду Ладоги... Егорка, прижавшись в кузове к стенке кабины, через проём видел шофёра. Видел часть треснутого лобового стекла и еле-еле различал габаритные огни идущей впереди машины. Он помнил, как водитель рулил, скулил, и вслух молил Бога о том, чтобы не улететь в проруби, и тут и там зиявшие на их пути. Фашисты днём бомбили с самолётов и ночами обстреливали артиллерией эту единственную дорогу, по которой выводили детей и раненых, а обратно, те же грузовики шли с грузом муки, пшена, сахара, горючего. «Дорога жизни», как звали её в Ленинграде. Фары включать было нельзя – светомаскировка. На свет сразу же начинали бить немецкие пушки. Снаряды, даже не попадая в грузовик, разрывались и оставляли огромные дыры во льду. Бывало, что в них проваливались колесом, а бывало, что и всем корпусом. Бывало, что и с детьми. У каждого такого пролома дежурил человек с маленьким фонарём. Если видишь свет, то фонарик надо было объезжать слева. Иногда справа, смотреть за сигналами фонаря надо было очень внимательно. Особенно в метель. Ещё делали большие сугробы из снега, поливали водой, чтоб застыл, а сбоку вырубали нишу, чтобы с другого края не увидели фашисты. В эту нишу ставили свечу, накрытую стеклянной банкой. Так можно было видеть свет и ехать на него. Самый опытный водитель шёл во главе колонны, остальные следом, по его габаритным огням. Гитлеровцы стреляли иногда, даже если не видели огней,  просто так – на всякий случай. И некоторые снаряды попадали, убивая и раня детей, которых везли в эвакуацию. Туда, где не было войны и не было голода. Их спасали умирающие взрослые, вынося на изнемогших, обмороженных руках из разбитых грузовиков, доставая из ледяной ладожской воды, торопливо укутывая тем, что в мороз снимали с себя. Маленький Егор усвоил это раз и навсегда: те, кто убивают детей – фашисты. А те, кто спасают от фашистов – это наши советские люди. Это герои.
Он опоздал на войну. Он должен был родиться раньше, он должен был воевать с отцом, но отец ушёл без него. А он, когда не стало мамы, попал в детдом. А потом, он, оказавшись в безопасности, дал себе слово – воевать с фашистами. Как отец. Как все честные и храбрые советские люди. И когда, в мае сорок пятого в Москве и в Ленинграде били пушки победного салюта, Егор плакал. Плакал вместе со всеми. От радости! От счастья! От всеобщего ликования, которое было и его, Егора, ликованием. И от горя, потому что, что погиб отец. И потому, что закончились фашисты и не с кем больше воевать. Он плакал от  всего сразу. И он помнил и носил в сердце это всеобъемлющее чувство единства со всеми. С народом, с ровестниками, с учителями, и, конечно, с товарищем Сталиным, чьё имя было у всех на устах. Имя победы.
А сейчас... Сейчас тихо и незаметно происходило что-то неправильное.
Он помнил, как очень обрадовался, когда фронтовик, знакомый отца, сказал ему те слова, что фашисты не закончились, а затаились, и теперь они будут гадить тайно, и с ними тоже надо бороться, и их тоже надо побеждать. И эти слова, в душе подростка Егора, решили всё. Эти слова решили всё.

***

- Как там фамилие твоё? – вахтёр, пропустив последнего рабочего, поднял трубку внутренней связи.
- Васютин. – словно бы неохотно протянул Егор. Конечно, фамилия его была не такая, но здесь он был именно Васютиным, и никем другим. Имя ему решили не менять, оставили своё, перемудривать тоже было незачем.
- Ты, дружок, для начала, нормально встань, как человек, и стены не пачкай. Некому тут подтирать за тобой. – Вахтёр, нахмурив кустистые брови, задержал трубку на полпути до уха.
Егор ухмыльнулся. Оторвавшись от стены, на которую облокотился, он опустил ногу, ставя сапог на истоптанный пол, и выпрямившись, нехотя вытащил руки из карманов.
- Не вздумай в отделе кадров так стоять. – Буркнул вахтёр, суя палец в прорезь циферблата. На его лице ясно читалось сокрушение – «ну и молодёжь пошла». – И кепку снимай в помещении.
«И руки мой перед едой» - добавил Егор мысленно. Но вслух ничего уже говорить не стал, хорош уже. Только кепку поправил на затылке, словно бы примериваясь, как он будет снимать её в помещении.
Вахтёр, пробубнив что-то в трубку телефона, и послушав ответ, поднял глаза на Егора. Кивнул, ещё послушал, и ответил - «есть».
- Ну, вот и стой нормально. А как придут за тобой, так не паясничай, понял? А то другие придут за тобой. У нас это живо... Спецобъект, завод государственной важности. – Вахтёр со значением посмотрел на Егора, словно желая взглядом донести до него всю государственную важность и всю, государственную же, ответственность.

Когда на проходную со стороны завода зашёл пожилой рабочий в чистой спецовке, вахтёр выпрямился на стуле, и сказал.
- Вот, Михал Ильич, с новой рабочей неделей – пополненьице.
- Здорово, Фёдор Афанасьич. Мимо тебя, я смотрю, никто не проскочит? – Пожилой с несколько заискивающей улыбкой смотрел на вахтёра.
- На то и поставлен.
- А пополнение где? – Пожилой в спецовке повернулся к Егору. – Этот, что ли?
- Здравствуйте. – Сказал Егор, вынимая руки из карманов, куда за минуту до прихода рабочего, успел засунуть их опять.
- Этот. – Ответил вахтёр. – Приглядись к нему, Михал Ильич, чёт-то он какой-то... – и сделал строгое лицо.
- Приглядимся-приглядимся. – ответил пожилой и протянув руку к Егору, пробубнил – документы давай. На Егорово «здраствуйте», он и не подумал отвечать.
Егор, расстегнув нагрудный карман, протянул ему сразу всю стопку. Там был и паспорт с нехорошей отметкой, там был и билет от Москвы до Владивостока, там был и аттестат о неполном среднем образовании. Там же лежала рекомендация, она же характеристика, от администрации Ленинградского морского торгового порта на Васютина Егора Сергеевича, сообщающая о том, что данный молодой гражданин Советского Союза, твёрдо вставший на путь исправления, хорошо зарекомендовал себя, как работник... и так далее, и тому подобное. Далее говорилось, что, учитывая желание гражданина участвовать в социалистическом строительстве... и прочее... администрация Ленинградского Морского Торгового Порта, в лице таких-то товарищей... рекомендует... Дальний Восток... Приморский Край... и так далее. Печать, подпись.
Пожилой быстро и уверенно пролистал паспорт, сразу же увидев нехорошую отметку, лишь мельком глянул остальное, и протянул.  – М-даа.
Вахтёр, сохраняя строгое выражение, проникаясь важностью момента, тоже бдительно глядел на Егора из-за стойки. «Я ж говорил» - выражало его лицо.
- Ну, - продолжил пожилой в спецовке, - не знаю уж... – Он растерянно повернулся к вахтёру, словно бы желая спросить – «и что мне теперь делать с ним?»- но не спросил, а только сокрушённо вздохнул, и затем, повернувшись к Егору, оглядел того с головы до ног. Результатом осмотра, он, по всей видимости, остался недоволен.
- Там... – решился подать голос Егор, - рекомендация есть. – Он придал голосу немного просительного тона.
- Там не только рекомендация есть. – Пожилой выделил слова: «не только».
Егор вздохнул и потупился. Вахтёр сощурившись, выдавил кривую улыбку, я ж, мол, говорил.
- Ладно. – Наконец, сказал рабочий в спецовке. – Пойдём. Пусть там, кому надо, решают. – И повернувшись к вахтеру, произнёс – Ты, уж пусти нас, Фёдор Афанасьевич.
Вахтёр важно кивнул, нажимая кнопку под столом. В закрытой металлической двери что-то щёлкнуло, и пожилой, так и не вернув документы, махнул рукой, и вышел на территорию завода, а Егор спешно, словно бы вахтёр вот-вот мог передумать, выскользнул вслед за ним.

После душной проходной, в лицо опять ударил запах солёной воды. Как будто за забором он был сильнее, или это так только казалось? А ещё, вдали, Егор опять увидел море. Только полосатый кусочек, а за кусочком моря снова дыбились зелёные сопки. Остальное заслоняли длинные бревенчатые постройки, корпуса каких-то судов, металлические остовы... тоже для кораблей, что ли? Чуть далее виднелись какие-то большие чёрные кучи... А, уголь, понятно. Но главное, что впечаталось и словно бы окончательно убедило Егора, что там точно есть море – это чайки. Настоящие чайки, как и на Финском заливе, как и в Ленинградском порту. Словно заверительная роспись – здесь море. Точка. Печать.
- Нам туда. – Пожилой мотнул головой, сразу сворачивая направо, к длинному двухэтажному кирпичному зданию. Егор, отвернувшись от чаек, пошёл следом.
Табличка на входе скупо гласила: «отдел кадров», и всё. Они поднялись на второй этаж, по гулкой железной лестнице, и свернули направо. В коридоре на стульях сидели несколько человек. Четверо мужчин расположились в ряд на откидных сиденьях, как в кинотеатре, и женщина средних лет, с острым носиком, и в пиджаке со значком ВЛКСМ на лацкане, напротив них, на обычном стуле.  Женщина держала в руках папку с бумагами.
- О, здорово, Ильич! – выкрикнула она, вставая. Она открыла рот, желая что-то торопливо добавить, как вдруг, подняла брови - О, а это ещё кто? – она увидела идущего следом Егора.
- Пока никто. – Ответил Михал Ильич, и обернувшись к Егору, махнул рукой куда-то в пространство. – Посиди пока. – А сам, без стука, зашёл в кабинет. Табличка на двери говорила: «тов. Фролов. И.И.»
Егор снял кепку и огляделся – сидеть было негде, все стулья были заняты. Значит, нужно было постоять. Он, повертев картуз, запихнул его в вещмешок, а затем, засунув руки в карманы, прислонился к стене. Четверо рабочих, молча окинув взглядом Егора, вернулись к своим мыслям, а тонкая остроносая женщина, чуть присев на свой стул, снова встала и строго, и требовательно, глядя на него, спросила.
- Вы новенький?
- Пока не знаю. – Пожал плечами Егор. – Если примут, то буду новенький.
- В комсомоле состоите? – сразу же задала она следующий вопрос.
Егор замялся, не зная, что сказать. Если скажешь «нет», то придётся объяснять почему. Детдом, шальная юность, малолетка. А про такое раньше времени говорить не надо. Его история должна выплывать наружу потихоньку, по капельке. Где-то полунамёком, как там, на проходной, где-то в разговоре, чуток тут, и чуток здесь. Если сказать «да», как оно и было на самом деле, то ведь по легенде, это не так. Он, по легенде, отсидевший на малолетке, приблатнённый баклан, который пытается встать на путь исправления, и которому советская власть в лице администрации Ленинградского торгового порта даёт такую возможность. И возможно... возможно!... администрация судоремонтного завода номер четыре в городе Находка, это возможность тоже ему даст. В виде снисхождения к его глупой судимости по малолетке. А такой, не мог состоять в комсомоле, по определению. Он молчал, соображая, не зная, как ответить.
- Да, успокойся, ты, Людка. – Рассудительно промолвил один из рабочих с красноватым обветренным лицом. – Чего накинулась на человека? Он зайти-то не успел...
- Успел он зайти! Это, во-первых. И я успела задать вопрос! Это, во-вторых! – Она, развернувшись, строго посмотрела на рабочего. – И, вообще, товарищ Полуконь, вы...
Она не успела закончить фразу, как широко открылась дверь, и выглянувший Михал Ильич громко сказал.
- Васютин!
Егор с облегчением, скинув вещмешок с плеча, и зажав его лямки в руке,зашёл в кабинет. Дверь закрывалась за его спиной и он успел услышать, как возмущённо выдохнула худая Людка.
- Товарищ Фролов, а нам здесь долго ждать? – долетел до него её голос, прежде чем щёлкнул замок.

***

На Егора с непроницаемым лицом смотрел чуть полный лысоватый субъект лет пятидесяти в каком-то пыльном костюме. Перед ним на столе лежали его документы. Однако, как только щелчок замка, толстой оббитой войлоком, двери, отделил их, от находящихся в коридоре, лицо товарища Фролова расплылось в приветливой улыбке.  Он, вставая из-за стола, сразу же, подошёл к Егору.
- Товарищ Молибога, как доехали? – Он, глядя по-отечески, крепко пожал Егору руку.
- Спасибо, хорошо, и даже, увлекательно. – Егор ответил такой же широкой улыбкой.
- «Даже, увлекательно»? Вот как?
- Никогда ещё так далеко не ездил. – Пояснил Егор, продолжая улыбаться, сбрасывая с себя маску недалёкого хулигана. То, что его назвали по его настоящей фамилии, ясно говорило о том, что сейчас он был среди своих. Товарищи из МГБ, его братья по службе и по оружию. Пусть уже два года, как переименованные в КГБ, пусть прореженные последними непонятными событиями, но, всё равно – свои! И Егора согрело это осознание общности с ними.
- Отлично. Меня зовут Фролов Игорь Ильич, здешний начальник отдела кадров. По совместительству... – А, это – он обернулся к пожилому в спецовке, - Куличко Михаил Ильич, моя правая рука. Мы с ним оба – Ильичи. Так что если про Ильичей услышишь – это про нас.
- Понятно. – кивнул Егор.
- А про нас ты ещё услышишь, судя по всему. Так... – Он, словно бы спохватился, - ты, это, садись, давай. Может, чаю хочешь? – Он вопросительно посмотрел на Егора.
Егор чаю хотел, и даже от бутерброда бы не отказался, но чуть подумав, ответил – Воды, если можно.
- Миш, организуй! – Фролов глянул на второго Ильича.
Тот, повернувшись к шкафчику, достал оттуда графин с водой и стакан. Егор успел заметить, что там был и кипятильник, и полбуханки хлеба и даже, палка колбасы.
Когда Егор, выпив воду, вернул стакан, товарищ Фролов приступил к делу. Он, вернувшись на своё место, накрыл ладонью Егоровы документы.
- Значит, смотри, Егор Сергеевич... Ты теперь, пока будешь в Находке, и вообще в Приморье, для всех Васютин, и только Васютин. Ты это и так знаешь, но я напоминаю. Тебя мы, конечно, зачисляем в штат, скорее всего, каким-нибудь разнорабочим, так, чтобы твоё появление и в доке и в рыбном порту было оправданным. Все проблемы и неувязки можешь решать с Михал Ильичём, он подскажет и организует... Далее, так как ты у нас для всех, человек с судимостью, то примем мы тебя после всех половецких плясок и разбирательств. Под твоё честное слово и так далее. Сейчас ты, для всех, пойдёшь на проверку, на первый этаж. Там, как все знают, сидят наши «органы». Туда же Ильич и отнесёт твои документы. Там тебя и «песочить» будут. Понял?
Егор кивнул.
- Это для всех... А на самом деле, тебя выведут к кузову грузовика, и ты уедешь отсюда на улицу Портовую, в городское управление Комитета. Там тебе скажут всё остальное. Затем, тем же грузовиком, вернут обратно, тем же макаром, и пойдёшь ты домой, у всех на глазах, «пропесоченный» и потный. А мы «будем решать» твой вопрос. – Игорь Ильич, приподняв брови, заговорщицки улыбался Егору.
- Вас понял, товарищ Фролов.
- Ну, - тот обернулся к Михал Ильичу. – Держи. – Он протянул ему Егоровы документы. – Веди его со всей строгостью...
Когда Михал Ильич взялся за ручку двери, товарищ Фролов с прежним непроницаемым лицом поднял трубку телефона внутренней связи. Все в коридоре могли слышать его голос.
- Да, алло... это я. Сейчас ещё одного к тебе пришлю с документами. Что?.. Да, к тебе, на первый этаж. Ага... Из хорошего – только рекомендация из Ленинграда... Ага, удружили, товарищи. Они там добрые, значит, возьмите, мол, а нам тут расхлёбывать – в жизнь путёвку ему... Да... Проверь там.
Михал Ильич, охая и прихрамывая, пропустил Егора вперёд, а сам, закрывая дверь, недовольно пробубнил.
- Гоняют, как мальчишку, по этажам. Туда-сюда... Молодых, пусть бегать заставляют. – Затем, пройдя вперёд, сердито буркнул Егору.
- За мной, топай.
Егор уже шёл по коридору вслед за Михал Ильичём, когда один из рабочих злобно глядя, сказал.
- Ишь ты, ещё и возятся с такими!
Егор никак не отреагировал. Кажется, этот мужик тоже был в той очереди рядом с ним. Ну и хорошо, всё, в общем, шло правильно.
- А, может, и надо повозиться! – Вдруг громко и вызывающе крикнул другой, первый рабочий с красноватым лицом. - Мы за них, между прочим, воевали! Чтобы они жили! Значит, и повозимся, если надо!
- Вот, это правильно, товарищ Полуконь! Вот, это верно! – воскликнула худая Людка со значком, заходя в кабинет.
- Правильно! Точно! За них же и воевали. Кому, как не им, жить теперь. – другие двое дружно поддержали первого.
Заворачивая на лестницу, Егор увидел, как крайний мужик пристыжено уставился глазами в пол.