Гоноратин Отрывок V

— Экстренный выпуск! Ультиматум Сербии! Мобилизация в Австрии! — звонкий крик мальчишки-газетчика прорезал гул Невского проспекта.

Алексей Солнцев едва успел отпрянуть назад: мимо него, обдав жаром и запахом жженого бензина, промчался шикарный «Руссо-Балт»*, едва не зацепив крылом пролётку старого извозчика. Лошадь испуганно всхрапнула, кучер разразился руганью, а прохожие возмущенно зашумели. Алексей же лишь ловко поправил фуражку, едва не слетевшую от порыва ветра, и с легкой, обезоруживающей улыбкой помог подняться даме, которая в суматохе выронила кружевной зонтик.

— Прошу вас, сударыня, Петербург сегодня излишне тороплив, — мягко произнес он, возвращая вещь.

В его голосе не было и тени раздражения. Он шел по городу, и казалось, что сам воздух того июля 1914 года был пропитан электричеством. Петербург еще жил под своим исконным именем, но в газетных выкриках уже призрачно проступало суровое «Петроград». Его новенькие сапоги ритмично постукивали по тротуару, а золотые пуговицы мундира ловили яркие блики солнца.

Алексей не был из тех офицеров, чей громогласный хохот разносился по залам собраний. Его ценили за иное — за удивительно легкий, светлый нрав и ту редкую внутреннюю доброту, которая тихим светом лучилась в его глазах. Это не была беззаботность, скорее — глубокое душевное равновесие и деликатность, которые заставляли даже самых суровых служак Семёновских казарм невольно смягчаться в его присутствии.

Проходя мимо Казанского собора, он на мгновение коснулся пальцами письма, лежавшего в кармане. Матушка писала из их разорившегося имения. Строки были полны печали о заросшем саде и протекающей кровле старого дома, где когда-то звенели голоса их славных предков. Алексей остро чувствовал эту тихую боль увядания. Его заветной мечтой было вернуть семье былое величие, но он твердо знал: путь к этому лежит не через офицерские авантюры или карточный стол. Его целью было возродить родовое гнездо только честным путем. В свободное от службы время он увлеченно изучал историю материальной культуры, старинные артефакты и традиции производств, веря, что в понимании прошлого скрыт ключ к будущему.

В Петербурге пахло пылью, дорогими духами и предчувствием грозы. Для своих ночных изысканий Алексею позарез нужен был свет. Его старая керосинка давно изжила свой век, и сегодня он твердо решил найти ей замену.

В лавке на Гороховой его взгляд сразу упал на «берлинскую» лампу. Она стояла чуть поодаль от вычурных медных изделий и казалась воплощением того честного мира, к которому Алексей так стремился. У этой лампы не было латунных украшений — её достоинство заключалось в массивном стеклянном основании. Оно не отличалось изяществом форм, было по-своему простым и даже тяжеловесным, но в этой массивности чувствовалась уверенность и благородство.

Он осторожно взял лампу в руки, ощущая прохладную гладкость. Предвкушение. Это было не просто обещание света, но обещание особого, уютного тепла, которое наполнит его небольшое помещение, когда за окном будет бушевать промозглая ночь. Алексей залюбовался стеклом: оно было густым, прозрачным, с какими-то «аппетитными» переливами в самой глубине, напоминающими чистую застывшую воду лесного озера. В этом стекле была жизнь и правда, которую не способно передать холодное литье металла.

Перевернув лампу, чтобы оценить надежность дна, Алексей машинально поискал знак мастера. Сперва лишь смутное исследовательское чутье подсказало ему, что в этой вещи есть нечто большее, чем просто утилитарность. И вот, в самой массе стеклянного основания, почти незаметно, были вытеснены две буквы: ТЗ.

Его взгляд замер. ТЗ… Не просто инициалы. Как человек, умеющий читать «язык вещей», Алексей понимал: такие знаки — это зашифрованные судьбы производств, затерянных где-то на просторах империи. Пока он не мог разгадать эту тайну, но буквы манили своей загадкой. Этот скромный оттиск мгновенно превратил лампу из простого предмета в артефакт, требующий изучения.

— Что-то не так, молодой человек? — голос лавочника вырвал Алексея из задумчивости.
— Нет, напротив, — Алексей поднял глаза, и в них светилась тихая радость. — Удивительное стекло. И клеймо… оно интригует. В этой простоте есть какая-то правда, которую теперь редко встретишь.
— А, это, — лавочник уважительно кивнул. — Хороший выбор! Сделано на совесть. Таких вещей теперь мало.
Алексей кивнул, расплатился и бережно принял сверток.

Выйдя из лавки, он вновь оказался на Гороховой. Ветер с Невы окреп, принося с собой запах близкой осени и — едва уловимое пока — холодное дыхание приближающейся войны.

Однако Алексей не чувствовал холода. Он был поглощен иным — его воображение уже рисовало тишину библиотек и ту радость находки, ключом к которой стало простое клеймо на дне его новой лампы.

Солнцев лишь ускорил шаг, неся под мышкой свое стеклянное сокровище.
Когда он подходил к Семёновским казармам, Петербург начал тонуть в густых фиолетовых сумерках. На плацу уже стихли команды, лишь где-то вдали тоскливо пропел рожок. Офицер поднялся в свою комнату. Не зажигая казенных свечей, он освободил лампу от бумаги, поставил на дубовый стол и долго смотрел, как в стеклянном основании отражается первая звезда.

В коридорах еще спорили о войне, о союзах и близких боях. Алексей чиркнул спичкой. Пламя фитиля дрогнуло, свет заполнил рельеф клейма, и тесненные буквы «ТЗ» на мгновение озарились теплым золотистым сиянием. Он
пододвинул тетрадь, взял карандаш, и в тишине комнаты раздался первый скрип грифеля по бумаге.
* Марка автомобиля, выпускавшегося на Русско-Балтийском вагонном заводе, акционерном машиностроительном предприятии Российской империи в 1914-1919 г.г.
P.S.
Сегодня путь лежал вдоль Огинского канала… Поля, доты и щемящая красота родной белорусской природы. А Алексей Солнцев остался там, в Санкт-Петербурге 1914 года…
Буду признательна за ваше прочтение и отзывы. Спасибо любимой маме за вдохновение, брату за настрой на правильный лад, подруге Наталье — за поддержку моего творчества, моей студентке Олесе за красивую обложку, и моей Малой Родине, где за спиной всегда расправляются крылья.