Лик надломный - глава 2

Литургия Распада и Ересь Стерильности
Его Святейшество не стал звать охрану. Он отложил оскверненный телефон, налил себе коньяку — не ради вкуса, а чтобы унять дрожь в холеных пальцах, унизанных перстнями. Он подошел к огромному зеркалу в венецианской раме. Оттуда на него смотрело благообразное, сытое лицо, обрамленное седой бородой. Маска. Дорогая, качественная маска, скрывающая пустоту.
Он понял, кто такой Витя. Это был не просто пьяница. Это был Сбой Системы.
Патриарх нажал кнопку интеркома.
— Отец Феофан, принесите мне «Индекс Запретных Образов». Том девятнадцатый. «Юродивые и Пророки Бездны».
Когда тяжелый фолиант лег на стол, Патриарх открыл его. Он знал: их церковь веками строила дамбу. Дамбу из золота, мрамора, хорового пения и телевизионных проповедей. Дамбу, которая должна была сдерживать Океан Черной Русской Тоски. Они продавали народу красивую ложь: что страдание имеет смысл, что нищета — это испытание, что в конце будет свет.
А Витя... Витя был трещиной в этой дамбе.
— Ты видишь, Феофан? — тихо спросил Патриарх, тыча пальцем в распечатку Витиного лица. — Мы продаем им опиум, чтобы они спали и не видели кошмаров. А этот... этот выродок будит их. Он показывает им, что Бога в их хрущевках нет. Что есть только бетон, холод и энтропия.
— Это бесоодержимость, Ваше Святейшество? — робко спросил келейник.
— Хуже, дурак. Это Истина. Голая, грязная, воняющая мочой Истина, которую мы пытаемся заштукатурить уже тысячу лет. Я — Великий Инквизитор, Феофан. Я держу этот мир в узде, скармливая ему сладкие сказки. А этот Витя — он Антихрист не потому, что он зол. А потому, что он честен. Он не обещает рая. Он собой являет Ад, который уже здесь. И люди... люди тянутся к нему, потому что узнают в нем себя.
Патриарх подошел к окну. Москва сияла огнями, но он видел сквозь них. Он видел, как тьма из подвала Вити расползается по стране, пожирая сусальное золото куполов.
— Мы должны не просто удалить фото, — прошипел Патриарх, и лицо его исказилось, став похожим на демоническую маску театра Кабуки. — Мы должны канонизировать его наоборот. Мы должны объявить саму реальность ересью. Если народ увидит в его глазах правду — наш золотой карточный домик рухнет. Готовьте анафему. Не Вите. А самой сути русской безысходности.
Тем временем в Подвале время остановилось.
Витя больше не смеялся. Хмель выветрился, оставив после себя оголенные нервы. Каждое движение причиняло боль. Свитер, казалось, врос в кожу, став власяницей мученика.
Он сидел, прислонившись к ледяной трубе, и смотрел в темноту. Его "апостолы" — Ваня, Артур, Котик — спали в пьяном забытьи, похожие на груду сломанных кукол.
Витя чувствовал, как Патриарх думает о нем. Он чувствовал этот страх наверху. И это вызывало в нем не злорадство, а бесконечную, вселенскую усталость.
— Слышь, Начальник... — прошептал Витя, обращаясь не к Патриарху, и даже не к Богу, а к самой Пустоте, окружающей его. — Ты зачем меня таким сделал?
Он поднял руку, рассматривая грязь под ногтями.
— Тот, в золоте, он ведь прав. Я — ошибка. Я — брак на твоем конвейере. Я должен был сдохнуть еще в роддоме, запутавшись в пуповине. Но я живу. Я жру эту гниль, я пью этот яд, и я не дохну. Зачем?
Тишина подвала сгустилась. Капающая вода отбивала ритм умирающего сердца.
— Чтобы быть зеркалом? — Витя усмехнулся, и губа его треснула, выпустив струйку темной крови. — Чтобы этот жирный поп смотрел на меня и понимал, что все его молитвы не стоят и одной моей матерной частушки?
Витя закрыл глаза. И в этот момент он увидел не тьму. Он увидел Свет. Но это был не теплый свет свечей. Это был холодный, мертвенно-бледный свет больничных ламп, свет моргов, свет луны над заброшенной стройкой.
— Я понял, — прошептал Натурщик Пустоты. — Я не грешник. Я — улика.
Он встал, шатаясь. Его тень на стене выросла, накрывая собой весь мир.
— Я улика против твоего "прекрасного" мира, Господи. Я доказательство того, что здесь что-то пошло не так. Поп хочет меня стереть, потому что я порчу ему статистику благодати. Но *** ему.
Витя подошел к спящему Ивану Патракову, вынул у него из кармана дешевый смартфон с разбитым экраном.
Он навел камеру на себя. В этот раз он не улыбался. Он смотрел в объектив так, словно смотрел в дуло расстрельной команды.
— Записывай, сука, — прохрипел он телефону. — Второе послание. Не ответка. Приговор.
Пророчество Гнилого Адама:
«Слушай меня, Золотой Телец. Ты думаешь, ты пастырь? Ты — тюремщик. Ты построил храм, чтобы запереть Бога внутри и не пускать его к нам, на помойку. Потому что ты знаешь: если Бог выйдет сюда, он первым делом блеванет от твоего ладана.
Ты говоришь, мы мертвы душой? Нет. Мы — единственные, кто чувствует боль. А значит, мы живы. Твой комфорт — это наркоз. Моя боль — это пробуждение.
Я объявляю крестовый ход. Не с хоругвями, а с пустыми бутылками. Мы пойдем не в рай, мы пойдем к тебе. Мы принесем тебе нашу грязь, наших вшей, наш туберкулез и нашу правду. Мы испачкаем твои ковры своей реальностью. И когда ты захлебнешься в нашем смраде, ты поймешь: мы и есть твой Бог, которого ты предал ради "Майбаха".
Жди гостей, сука. Грядет Великое Очернение».
Витя нажал "Отправить". Сеть поймала сигнал. Где-то в вышине, над серыми облаками, спутники дрогнули, передавая этот вирус чистой, дистиллированной скорби.
На фото, которое улетело в сеть, глаза Вити больше не светились красным. Они были абсолютно черными. Как две нефтяные скважины, из которых сейчас забьет фонтан возмездия.