Путь к свету

 
Глава первая — Дед


2005г., Таганрог
Он устало стукнул сапожным молотком по наковальне. Работы у него давно не было, как и сил. Ему было восемьдесят восемь лет.
— Говорят, жизнь пролетит и оглянуться не успеешь. А я живу будто вечность и не умираю.
— Может быть, время течёт по-другому для счастливых людей?
— Семья и любимая работа, масса приятных забот и впечатлений притупляют чувство времени. Остановившись на склоне лет, человек оглядывается назад и удивляется: «Разве это было со мной? И вот я стар, и всё прошло?» Он уже не считает старость за жизнь. Она резко контрастирует с его насыщенным прошлым, и потому он говорит о себе как о чём-то минувшем.
«Наверное, так и есть», — думал Дед.
«Видимо, я это не почувствовал, потому что был стар дольше, чем счастлив. Старость и есть моя жизнь. Моё счастье мелькнуло и прошло, словно детский праздник», — размышлял он.
Дед жил на дачном участке уже шестьдесят лет, он получил его сразу после войны вместе с хлипким садовым домиком на дальней окраине города. Здесь были фруктовые деревья и несколько кустов смородины. Старик почти не ухаживал за садом — только когда всё зарастало бурьяном, брался за косу и немного приводил участок в порядок. Вишня, черешня и абрикос, растущие на его земле, не требовали особенного ухода, прекрасно себя чувствуя даже в бурьяне.
Когда-то его звали Анатолий Семёнович. Но это имя осталось в другой его жизни. Те немногие, кто так или иначе общался с ним, называли его просто Дед.
С одной стороны участка лежали три водоёма, остатки старых прудов, разделённых тропинками в камышах. Летом и ранней осенью дачники ловили здесь рыбу, купались, собирались семьями по вечерам. Дети плескались в тихой воде, а взрослые раскладывали закуски в тени высоких акаций.
Но весна! Какая здесь бывала весна! Тишина и сказочное цветение белых акаций.
В конце мая воздух наполнялся густым ароматом этих южных цветущих деревьев: ветви укрывались бежевыми гроздьями. Дед открывал окно — и домик долго хранил этот запах, будто его украсили невидимыми цветами.
За прудами, насколько хватало взгляда, тянулась бесконечная донская степь. Раньше город начинался вне поля зрения, но сейчас он дошёл и сюда. Целый район вырос буквально за несколько лет, и теперь на его участок с расстояния в десяток метров смотрел трёхэтажный многоквартирный жилой дом.
Сюда заселилась, в основном, молодёжь с маленькими детьми. Цены здесь были ниже, чем в городе, и очень быстро все квартиры наполнились светом, музыкой и смехом детей.
Дед чувствовал, что неприятен этим молодым людям. Некоторые стыдили его, когда он, волоча свой протез, шёл утром к их мусорным бакам, добывая еду для своих дворняг.
— Не стыдно по мусорникам вам лазать?
— Собак развели! Детей пугаете.
Другие просто отводили взгляд и старались отойти подальше. Этим он был почти благодарен.
«Наверное, родители хорошо воспитали», — думал старик.
Конечно, своим видом он напоминал им о неприятных и ещё не совсем понятных вещах: болезнях, немощи и нищете. Их молодой и счастливый мир был самим отрицанием того, чем был Дед.
Он вспомнил, что когда;то читал о юном принце, который жил во дворце своего отца, окружённый роскошью и красивыми молодыми людьми. Он ни в чём не нуждался и видел только красивую сторону жизни. Как-то впервые выехав в город, принц увидел старость и нищету. Юноша не мог понять, что с этими людьми, и когда ему объяснили, он покинул дворец и, кажется, стал отшельником.
«Красивая история, — подумал Дед, — но, наверное, так не бывает».

Глава вторая — Анатолий

Анатолий ещё раз стукнул молотком по наковальне. Лес за домом поплыл, растворяясь в дымке, память снова вернула его в молодость; гудящий цех заглушил шелестящую листву акаций. Красное, в поту лицо старшего смены Семёныча орало:
— Да поддай же! Как сонные мухи!
Мужчин здесь было мало: в основном серьёзные мастера и несколько инженеров, эвакуированных из Таганрога. На конвейере стояла молодёжь и женщины, почти все мужчины были на фронте.
Анатолий часто корил себя за так называемую бронь. Он не добивался её — как и те немногие, кто её получил.
— Вернутся ребята с фронта — как им в глаза смотреть? Отсиделся тут! — часто с горечью думал Анатолий. — Вот и брат мой ушёл в самом начале войны.
Его младший брат воевал; вестей от него не было.
Ещё в первые дни войны Анатолий явился в военкомат как доброволец. Написал заявление, приложил документы и с надеждой ожидал своей очереди. С ним поговорили, выяснили, с какого он завода и кем работает.
— Идите, вы нам пока не нужны!
Спустя некоторое время он появился вновь.
— У вас бронь, не морочьте мне голову! Тут без вас забот хватает! — ответил ему хмурый майор.
Немцы уже поглотили половину Украины, когда он явился снова. В военкомате сидел всё тот же майор с орденом Красной Звезды на груди. Взглянув на заявление и документы Анатолия, поднял уставший взгляд:
— И снова здравствуйте, Анатолий Семёнович!
— У меня уже рука тянется к пистолету при виде тебя! Ну что тебе непонятно? Бронь?! Иди отсюда!
— Ну, товарищ!…
— Толя, иди с миром! Иначе поедешь воевать с соснами, пилой и топором в места, где много снега. Пленных немцев потом подвезём — будете дружить.
Анатолий угрюмо поплёлся к выходу. В коридоре молодые люди улыбались и радовались своей новой жизни — Анатолия в неё не брали.
Майор глянул на удаляющуюся спину страдальца, догнал его во дворе:
— Постой ты! Чудак человек! — и уже тихо: — Ваш завод скоро эвакуируют. Ну подумай… Кто будет работать на фронт? Ты же специалист каких мало — как тебя отправлять в пехоту? А попадёшь ты именно туда! Кто на новом месте построит всё заново? На таких, как ты, надежда!
— Эвакуируют? А жена и ребёнок? А куда? — моргал Анатолий.
— Да с тобой они поедут! Не знаю, куда! Не генерал, поди!
— Эх! — протянул Анатолий.
— Смирно! — гаркнул майор.
Анатолий опешил и вытянулся.
— Выполнять! — козырнув, военный скрылся в здании.
В октябре сорок первого года они уже под бомбёжками вывозили последнее оборудование завода. Их семьи месяцем ранее были отправлены другим эшелоном на восток.
Немец рвался на юг, к нефтяным местам Кавказа, и казалось, что никакая сила его не сможет остановить.

Глава третья — Петропавловск

Завод ставили в голой степи северного Казахстана, на окраине города Петропавловска. Вспоминая это, Анатолий не мог понять, как всё удалось собрать и наладить в такие сроки, не имея для этого почти ничего.
Его семью подселили к местным, в старый дореволюционный дом, каких было много и в его родном городе. Хозяева были очень приятные и гостеприимные. Казахи показались им тихим и добрым народом.
Так они и жили в этом доме, две семьи: русские и казахи. Жили дружно и очень сблизились за эти годы.
Его жена Лиза почти сразу устроилась на работу, учителем русского языка в местную школу. Сыну Саше шёл пятый год, и она брала его с собой на занятия. Сидеть с ребёнком было некому, но это положительно повлияло на мальчика: учился он хорошо и был очень любознательным. С поведением было хуже: отец словно жил на заводе, на сына просто не хватало времени.
Край был суровый: летом — жара, а зимой снег заваливал дома по самые крыши. Людям приходилось прокапывать ходы, чтобы передвигаться. Детвора была в восторге от этой белой сказки: снежные бабы, крепости, горки и санки. Всю зиму окрестности наполняли детские крики и смех.
Анатолий и Лиза были женаты около пяти лет. Познакомившись на дне рождения младшего брата Анатолия, они вскоре поняли, что их чувства взаимны. Уже через несколько месяцев влюблённые стали семьёй.
Со временем быт на новом месте стал налаживаться. В те годы Петропавловск превратился в очень оживлённое место. Здесь размещались эвакогоспитали и работали предприятия, эвакуированные со всей страны. В город приехали артисты из Москвы и других крупных городов. Они влились в труппу местного драматического театра, который не прекращал работу. На спектакли с удовольствием ходили и эвакуированные, и местные жители.
Это был уже совсем не тот маленький провинциальный город, что встретил их осенью сорок первого.
Время летело быстро, и вот уже зимой сорок третьего пришли радостные новости с фронта: упёршись в Сталинград и понёсши огромные потери, немец начал медленно откатываться назад. Это была уже не надежда, а твёрдая вера в то, что русских теперь не остановить. Что-то надломилось в безупречной немецкой машине.

 Глава четвёртая — Домой

Война кончилась. Кругом царило состояние не проходящей радости и вечной весны. Слово «Победа» не сходило у всех с языков ещё очень долго.
Весь сорок пятый год Лиза только и думала возвращении на родину. Многие из тех, с кем они в сорок первом отправлялись на восток, уже вернулись домой. Она читала мужу письма друзей, родни у супругов не было. Лиза была сиротой, мать Анатолия умерла ещё до войны, отец погиб в финскую. Младшего брата, похоже, война забрала навсегда, вестей от него так и не было.
Из писем становилось ясно: город пострадал, но их квартал в самом центре не тронуло. В квартире Лизы и Анатолия временно проживал военный лётчик: он проходил лечение в местной больнице.
Летом сорок шестого года, наконец оформив все необходимые документы, семья ожидала поезд на Запад.
И вот — наконец! Они возвращались домой! Да, в душном и грязном, переполненном до отказа поезде — но домой! По своей уже мирной земле! Эта радость затмевала все неудобства путешествия.
Ростов-на-Дону остался позади, поезд не спеша катил по знакомой дороге к Таганрогу. В окнах блеснул серебром залив. Вот тут Анатолий ощутил себя дома.
Не доехав километров десять до города, поезд остановился. Им объявили, что впереди ремонтируют путь и отправка будет ближе к вечеру.
Спустившись с насыпи и осмотревшись, они увидели родное море. Залив раскинулся под самыми холмами у железной дороги и уходил в горизонт почти на всю ширину, которую мог охватить взгляд. Выросшие здесь, но так долго  не видевшие этих пейзажей, они не могли отказать себе в удовольствии. Тем более времени до отправки было достаточно.
Толя и Лиза переглянулись и, посмотрев на Сашу, хором сказали:
— Идём!
Все засмеялись.
— Сынок, ты помнишь море? — Лиза с самого рождения носила его на пляж; к четырём годам Сашка отлично держался на воде.
— Как много воды! — восхищённо сказал Саша. — Я не помню…
Они спускались по узкой тропинке между глиняными холмами. Вдоль тропы росла полынь и раскидистые ивы. Хотелось перекусить, искупаться и спрятаться в тени деревьев от знойной летней жары. В стоящем на солнце поезде находиться было совсем невозможно.
На тёплом песке они расстелили простыню и достали кое-что из еды, купленной на перроне в Ростове.
Раздевшись, они долго купались. Сашка был в восторге и уверял родителей, что  немного помнил море, но забыл об этом. Родители смеялись над его детскими фантазиями.
После купания в море, Лиза с сыном расположились на берегу. Мальчик, ползая на корточках, изучал берег и кричал матери:
— Мама, смотри! Это ракушка?! В школе на географии, я видел такие же на шкафу у Нины Андреевны! Но они были больше! — Он повертел находку в руках. — А эта шершавая…
Анатолий решил ещё раз искупаться и зашёл в воду. Проплыв ещё с километр и отдохнув, лёжа на волнах, он не спеша шёл на берег. Тёплая вода Азовского моря приятно щекотала ноги: мелкие ракушки и лёгкие покусывания морских блох, которых местные звали крабиками.
Они перекусят и ещё побудут на берегу. А когда спадёт жара и отремонтируют путь, наконец-то доберутся домой, где не были пять долгих и трудных лет.
Подняв голову, Анатолий глянул на берег. Саша и Лиза чуть в стороне что-то рассматривали в зарослях камыша. Ветер раздвинул стройные, длинные стебли… И среди зелени блеснула серая краска — хвост немецкой фугасной бомбы!
Анатолий замер. Догнавшая волна ласково толкнула его в икры и с приятным шелестом покатилась на берег.

Глава пятая — Взрыв

«Да не-е-ет… Мне после завода везде мерещатся снаряды», — подумал он. Пять лет его завод производил снаряды — они ему даже снились после особенно тяжёлых смен. Но следующий сильный порыв ветра склонил камыш почти к самому песку.
Да! Это была немецкая авиационная бомба. Зарывшись носом в песок у холма, она торчала своим оперением из грунта. Саша тыкал каким;то прутом в махину, а Лиза тянула его за руку прочь.
Он бежал, не чувствуя, как в ноги впивается мелкий камень, разрезая их до крови.
— Назад! Назад! Не тронь!
Ветер сносил его крик в море. Оставалось буквально тридцать шагов — он уже бежал по мелкому берегу.
— Ли-и-иза, назад!
Она услышала его и замерла. Саша снова ткнул бомбу прутом. Анатолий был уже в каком;то десятке метров; испуганное в капельках пота лицо жены… Она открыла рот…
И в этот момент грянул взрыв.
Анатолий почувствовал, как его будто подняло и потянуло вперёд, а затем с огромной силой швырнуло далеко назад — в море.
Он очнулся по пояс в воде. Голова гудела, в глазах плыло. Сильная боль в ноге и груди не давала подняться. Его рвало морской водой. Он ощупал себя под водой: вроде цел. Тогда откуда эта жуткая боль?
Он пытался подняться — и тут же терял сознание.
Очнувшись в очередной раз, Толя перевернулся на спину, лёг на воду и поднял ногу — её не было выше колена. Кровь смешалась с морской водой, и та стала коричневой.
Взглянув на берег, он увидел сползший к морю холм: на его склоне лежали вырванные деревья ивы. Полоски пляжа, где они недавно сидели, будто и не было. Море билось об оголённый взрывом глиняный холм.
Он почувствовал резкую боль — глаза залило чем-то липким и тёплым. Анатолий потерял сознание.
Он не помнил, как бежали люди от поезда и вытаскивали его из воды; не знал, кто и как доставил его в больницу. Очнулся на койке — с замотанным обрубком ноги и почему;то лицом.
В голове начало проясняться, и он фрагментами стал вспоминать недавние события.
— Лиза! — тихо позвал Анатолий.
Он услышал шаги. Мужской голос что-то говорил, но обращался не к нему, а к кому-то третьему. Почувствовав укол, он забылся.
Лиза и Саша погибли на том берегу. Хоронили их без Анатолия. Потом он узнал, что хоронить, в общем-то, было нечего.
Приехавшие позже военные сапёры удивлялись, что Анатолий остался жив.
«Зачем только?» — думал Анатолий. Ноги не было, а лицо превратилось в страшную кашу. Несколько осколков попали в грудь — не все из них удалось достать хирургам.
Глаза, на удивление, сохранили зрение.
Вспомнился майор у военкомата и слово «бронь».
«Вот тебе и бронь, товарищ майор. Жив ли ты сам?»
Он пролежал почти год. Жить уже не хотелось.
Семья, которая была главным в его жизни, растворилась в тот солнечный день.

 Глава шестая — Отшельник

Анатолий шёл, опираясь на самодельную трость. Каждый шаг отдавался тупой болью в культе, затянутой в жёсткий бандаж. Вот тут, под раскидистыми каштанами, они с Лизой любили сидеть ещё до рождения Саши.
У кинотеатра, где когда;то покупали мороженое и лимонад для сынишки, стояла та же старинная афишная тумба с анонсами кинофильмов. Город заметно пострадал за годы войны, но это место не изменилось. Только Анатолий теперь был другим.
На заводе его встретили сдержанно. Кто;то неловко предложил место учётчика; по своей специальности работать Анатолий уже не мог. Знакомые коллеги отводили глаза — то ли от изуродованного лица, то ли от понимания, какое несчастье выпало этому человеку.
Конечно, у всех война отняла родных и близких. У каждого было своё горе. Но вот так — в мирное время, не на фронте, почти уже дома — стать инвалидом и потерять всю семью… Это было слишком даже для прошедших войну людей.
— Нет, я не буду тут жить и работать! — сказал он вслух, шагая в сторону трамвайной остановки.
Каждый угол, каждый дом больно напоминали о прошлой счастливой жизни. На скамейке под навесом сидело трое молодых женщин с детьми. Они ожидали трамвай. При виде Анатолия мамочки молча поднялись, уступая место. Анатолий на секунду замер и прошёл мимо.
— Так дойду! — с ожесточением подумал он.
Садовый участок с домиком удалось получить благодаря кому;то из профсоюза. В старую квартиру он не вернулся — там всё кричало о его довоенной счастливой жизни.
Началась жизнь отшельника.
Крохотная пенсия по инвалидности и случайные подработки — вот и всё, чем жил Дед. Он чинил обувь, помогал с бытовым ремонтом, зимой сторожил склады. На пропитание хватало. Большего он не искал.
Уже исчез СССР, промчались лихие девяностые, мир шагнул в новый век — а Дед всё так же тихо жил на своём участке. Время будто не касалось его.
Вокруг всё менялось; на месте продуктовых ларьков выросли торговые центры, узенькие уютные переулки превратились в шумные проспекты. Тихий когда;то район становился человеческим ульем.
После стройки соседних многоэтажек, как водится, остались сторожившие материалы дворняги. У разбитой собачьей будки он нашёл трёх маленьких щенков, которых и забрал себе из жалости.
Они как-то скрашивали его жизнь. Лаяли на чужих, виляли хвостами при его появлении. Не жалели и не осуждали.

 Глава седьмая — Маруся

Но годы брали своё, и собаки превратились в обузу. Кормить их было нечем — помойка далеко, а протез ныл при каждом шаге. Он лежал на матрасе, слушая, как они скребутся у двери, и думал: «Хоть бы сдохли быстрее, и не мучились. И я следом».
Поздно вечером он услышал шорох за забором. Собаки не лаяли, странно. Обычно на любого чужака поднимали вой. А тут — тишина, потом тихий шелест, как всегда рано опавших листьев грецкого ореха. Он пробрался к кусту сирени и замер, прижавшись к забору.
— Ну что, голодные? — донёсся тихий голос.
Перед ним стояла женщина. Чёрное платье, косынка, кастрюля в руках. Лицо — будто из старой фотографии: тонкие черты, глаза светлые, а в них — что-то такое тихое, от чего ему сразу захотелось рявкнуть.
Дед шагнул из-за куста к женщине.
— Ты кто такая?
— Маруся.
— И чего надо?
— Да собачек покормить…
— Мои собаки. Сами справимся.
— Справятся, как же. Слышу, как скулят от голода.
— Тебе послышалось. Иди отсюда.
— Да послушайте…
— Иди! — он шагнул вперёд, и протез угрожающе скрипнул.
Женщина ушла.
В сентябре в посёлке отключили воду. Трубы меняли, а про подвоз, конечно, забыли. Собаки лежали у ворот, вывалив длинные белые языки, и тяжело дышали.
Дед выругался и поковылял в домик, прилёг на матрас и постарался уснуть. Было душно; он немного покрутился и вновь вышел во двор.
За забором была какая-то возня, Дед вышел на улицу.
Маруся стояла у ведра. Собаки жадно пили, хлюпая и разбрызгивая по сторонам воду. Женщина уже возилась, вытаскивая из пакета кости.
— Опять ты?
— А вы думали, брошу их? — она подняла глаза. — У вас хоть вода для себя есть?
— Всё есть.
— Ну да… Вижу.
Он отвернулся, сплюнул, побрёл в дом. Сел на табурет у старого покосившегося стола и закрыл глаза. «Пусть будет как будет, я не могу уже прокормить собак…»
Ночью Дед проснулся — нестерпимо хотелось пить. «Надо идти, хотя бы бутылку купить воды», — подумал он.
Идти было не близко. В их районе был один ночной магазин, но с его культей шагать пришлось бы около часа.
Дед вышел за ворота и сразу наткнулся на что-то стоящее у входа. Это были две пятилитровые бутылки воды.
«Ну вот… благодетельница принесла», — ехидно подумал он. Наклонившись, одну за другой занёс бутылки в дом и наконец-то напился.
Рано утром Дед поставил чайник и вспомнил про Марусю.
«Надо заплатить ей за хлопоты и воду». Порылся под старым матрасом, выудил пару купюр и, присев у ворот, стал ждать.
Она пришла днём. Дед издали увидел её стройную фигуру в странной чёрной одежде: косынка и длинное до пят платье с закрытыми рукавами.
Собаки, радостно визжа, вскочили и побежали навстречу Марусе.
— Ах вы, хорошие! Ждали! Вот вам кости! Сейчас воды ещё принесу! — улыбалась Маруся, ловко высыпая кости из пакета под ноги.
— У вас;то миски собачьи есть? — Здравствуйте, — обратилась Маруся к Деду.
— Вот, — протянул он купюры. — За воду и кости.
Она посмотрела на деньги, потом на него. Улыбнулась.
— За воду? Ну и ну. Хороша самаритянка! — глаза женщины смеялись.
— Бери.
— Не надо. На что они мне? Куплю себе бриллианты?
Он сжал купюры в кулаке. Хотел сказать что;то резкое, но слова застряли в горле. Вместо этого выдавил:
— Откуда ты?
— Из дома напротив. Дали квартиру после сноса старого жилья.
— Одна?
— Муж умер давно, а дочь и внучка в Москве.
— Бросили?
— Никто меня не бросал. Я что, кукла, что ли?
— А одета почему так? Сейчас так не ходят…
— Я в храме часто, потому и одежда такая.
— Ты верующая?
— Да, а вы?
Он молчал. Женщина смотрела на него, не отводя взгляда. В её глазах не было ни страха, ни осуждения. Только какое;то уверенное спокойствие — ему даже стало не по себе.
— Ладно, — облокотившись на трость, Дед поднялся. — Иди.
Маруся кивнула и, ласково потрепав Найду за ухом, пошла. Дед смотрел, как её чёрное платье мелькает между кустов, и вдруг понял: она не похожа ни на кого из его прошлого. В ней не было слезливой, ненастоящей жалости.
«Странная женщина», — подумал Дед.
Он ещё раз посмотрел на удаляющуюся фигуру в чёрном: «Если помру, то эта собак не оставит».
Воду скоро пустили, и Маруся вроде бы пропала. Лишь иногда Дед замечал остатки костей за двором и запах душистой похлёбки от собак. Они уже не скулили по вечерам от голода.
Зима началась рано. Обычно декабрь в их южном городе был достаточно мягким. Сейчас же ударили непривычные, почти сибирские морозы. Сильный ветер задувал в буржуйку. Дед почувствовал, что простудился — его лихорадило.
«Надо было топить уже давно. Всё тянул, старый пень, экономил дрова», — выругал он свою бережливость.
Старик прилёг на матрас. «Этого ещё не хватало!» Его бил озноб. В старом комоде стояла бутылка самогона.
«Нужно хорошенько пропотеть, поправлюсь ещё».
Дед с трудом откупорил плотно закрытую пробку, отхлебнул пару глотков и, поставив бутылку у матраса, забылся.
Иногда он просыпался, но болезнь не собиралась уходить: глотал самогон, кутался в тулуп и засыпал. Очередной раз очнувшись, взял трясущейся рукой бутылку и понял, что она пуста. Бутылка выскользнула и покатилась по полу. Он услышал, как во дворе протяжно выла его любимица.
«Помру, наверное, вот и Найда воет. Ну и хорошо!» — И он, закрыв глаза, провалился в липкую, безразличную темноту.
Прошла, кажется, вечность, и вдруг потихоньку сознание стало возвращаться. Вокруг что;то шуршало, и он слышал женские голоса.
— Доченька, спасибо тебе, — говорил пожилой голос.
— Маруся, я сделала, что могла, вот это всё, что я оставила, давай! Не пропускай! Лучше, конечно, в больницу, всё же возраст. Если вдруг станет хуже, звоните в скорую! Не тяните! Но думаю, что встанет скоро ваш Дед. Уж очень долго мы с ним тут возимся.
— Спаси тебя Господи, милая. Да не поедет он никуда! Он за воду мне деньги давал, гордый…
— Эх, Маруся, добрая вы душа, и спасибо никто не скажет, — сказал молодой голос.
Хлопнула дверь, и стало тихо.
— Толя, Толя, — услышал он голос Маруси и открыл глаза.
— Как ты тут оказалась? Я тебя не звал!
— Конечно, ты не звал. Меня Он звал, а ты тут вообще ни при чём. Ты выпей это! — И она стала засовывать ему в рот таблетки.
— Кто Он? Не сумасшедшая ли ты, баба?
Спорить не было сил, он выпил и отвернулся.
Прошло ещё несколько дней. Однажды утром Дед открыл глаза и почувствовал себя значительно лучше. Оглядел домик — всё прежнее, но что-то было не так.
«Чисто!» — понял Дед.
Он вспомнил про Марусю и таблетки. Ещё она, кажется, кормила его с ложки бульоном и что;то бормотала.
«Как неудобно, э-э-эх… чужая женщина с ложки…»
Он посмотрел на себя в треснувшее зеркало у матраса: на нём были майка и спортивные штаны, которые он увидел в первый раз. В домике пахло лекарствами и чистым бельём.
«Ещё лучше! Меня, видимо, и купали!»
Присев на матрас, он попытался встать. В этот момент дверь открылась, и на пороге появилась Маруся.
— Вот и слава Богу! Жив, и почти бодр!
— Ты зачем сюда ходишь? Я же не просил тебя! Почему ты тут, как у себя дома, наводишь порядки?! — в гневе закричал Дед.
— Толя… — начала она.
— Откуда ты знаешь — что я Толя?
— Да паспорт же вот у вас лежит в комоде. Прочла…
— Ты лазишь в чужом доме по комодам!
— Слава Богу, живой! Таблетки на комоде, будь он неладен, и как пить их, рядом записано! — и она ушла.

Глава восьмая — Лиза

Дед сидел и смотрел на буржуйку: там тлел уголь, было тепло. Он накинул тулуп, обмотал шею шарфом и, встав шагнул за порог. Лёгкий пушистый снег кружил над участком. Под навесом во дворе лежала стопка дров.
«Не моя акация», — подумал он. «Сколько же я лежал?»
Дед вышел за двор и увидел бегущую пару физкультурников. Высокий спортивный парень обогнал свою тонкую подругу, а она, остановившись на тропинке у дома, пыталась слепить снежок. Снег был сухой и рассыпался в её руках.
— Ничего, так намылю! — услышал он её смешливый голос.
Девушка повернулась к Деду и замерла.
«Как на мою Лизу похожа», — подумал Дед.
— Дочка, подойди-ка сюда, — прикрывая лицо шарфом до глаз, тихо сказал он.
Она нерешительно шагнула в его сторону.
— Что вам, дедушка?
Он продолжал смотреть на неё — прямо как одно лицо с Лизой!
— Дочка, какое сегодня число и месяц?
— Двадцать седьмое декабря, дедушка. Год надо? — улыбнулась она.
— Нет… спасибо.
— Ну где ты?! — послышался голос её высокого спутника. Он остановился и смотрел на них, не переставая бежать на месте.
Улыбнувшись Деду, она легко побежала догонять парня.
«И улыбка похожа!»
Он зашёл в домик. Выпив таблетки и какую-то микстуру, он лёг.
За день до Нового года Дед с утра устроил банный день. Он давно привык к спартанской обстановке и мылся зимой в тазике. Старик ставил его на табурет в летнем душе, который был обшит стекловатой и рубероидом. В кабинке не дуло, и ему было достаточно этих удобств.
Он открыл комод и достал рубашку, костюм и галстук. Всё было мятое и старомодное. Переодевшись, посмотрел на себя в зеркало.
— Ну… лучше, чем был!
Выйдя на улицу, он пошёл вдоль многоэтажного дома. Обогнув его и ещё несколько домов, Дед вышел на оживлённую улицу. На тротуарах торговали соснами и пиротехникой, люди тянули подарки, и кто-то выпивший громко пел. В огромной колонке у салона цветов играла новогодняя музыка.
«Я должен её отблагодарить, а то не по-людски как-то вышло…» — думал Дед, обматывая лицо шарфом и натягивая вязаную шапку на лоб. Он зашёл в торговый центр. Зима ему нравилась: можно было прятать страшное лицо, и это не выглядело необычным.
Дед купил шампанское и конфеты, красивые флаконы шампуней и ещё гору всякой подарочной ерунды.
Вот и двор, в котором, по словам Маруси, она жила. Мимо шёл крепко выпивший парень и громко говорил по телефону.
— Сынок, постой!
Парень остановился и засунул телефон в карман.
— Чего тебе?
— Тут женщина живёт, Маруся зовут. Скажи, какой подъезд?
— Маруся? Нет, здесь таких.
Дед посмотрел на его молодое лицо и понял… ну конечно!
— Сынок, бабка в косынке, чёрное длинное платье, тощая и старая! — добавил он.
— А-а-а… типа монашки, которая? Не в себе такая?
— Именно! Не в себе!! Какой подъезд?
— В моём подъезде, на первом этаже, первая справа квартира — её.
— Спасибо тебе! Запустишь?
Парень вытащил ключи и поднёс магнит к двери. Раздался сигнал, и дверь открылась.
— Спасибо, — сказал Дед.
— Шампанское взял, а веник забыл! — хохотнул парень.
— Какой веник? — удивился Дед.
— Цветы для королевы! — хохотнул он снова.
Дед остановился у двери.
«Точно! Женщина же! Я уже забыл, что им дарят цветы!»
Постояв минуту, он вздохнул и поплёлся из подъезда.
— Куплю и вернусь!
От такой прогулки уже не было сил. Цветы он купил и уже стоял у того же дома, дождавшись какого;то соседа Маруси, выходящего с собакой из подъезда. Он прошмыгнул внутрь.
Как жених! — с какой;то иронией подумал Дед.
Вот и дверь — звонка не было. Он громко постучал. Ещё и ещё — дверь не открывали.
Из соседней квартиры выглянула соседка.
— Вы чего ломитесь? Нет её. К ней внучка с мужем приехала, куда-то пошли вместе. Они её выгуливают всё время.
— Выгуливают? Простите… — и, шагнув с площадки, он начал спускаться по лестнице.
«Ну ничего, у неё радость, внучка приехала, не до меня! Она и так со мной просидела сколько, с чужим человеком… Зайду после Нового года, наверное, дети уже и уедут».
Он вернулся домой, переоделся и посмотрел на цветы — красивые розы.
— Поставлю вас в банку! Вроде и праздник будет!
Поставив розы и перекусив, он лёг спать.
На следующий день старик поправил забор и прибрал домик. «Всё, не сидеть сиднем».
Ближе к вечеру Дед услышал шаги, скрипнула калитка, в дверь постучали, и в домик, впуская клубы морозного воздуха, вошла Маруся.
— Как вы, Толя? Здравствуйте!
— Здравствуй, Маруся! Спасибо тебе! Лучше мне стало гораздо!
— У вас чисто, и цветы?
— Это я вам вчера купил, хотел зайти и поблагодарить, но вас не было, — выдавил Дед, кажется, впервые обратившись к Марусе на «вы».
— Меня? Цветами? Здорово! Так я могу их взять?
— Конечно.
Маруся ловко вытащила цветы из банки и поднесла их к лицу.
— Как пахнут! Анатолий, вы вчера же ко мне приходили, верно?
— Да.
— Ну и отлично! Сегодня Новый год. Это, не мой праздник, но дети приехали. Пойдёмте к нам, немного посидим?
Дед замялся.
— У вас дети, неудобно…
— Идёмте же! Дети прекрасные, и посидим мы недолго.
Анатолий одевался. Маруся ждала его во дворе. Они уже зашли в подъезд, и она открыла дверь в квартиру.
— Бабушка, а мы уже накрыли всё!
— Вы Анатолий? — улыбнулась молодая девушка и посмотрела прямо в его лицо. Это была та самая физкультурница, бежавшая мимо его дома и так напомнившая ему погибшую жену.
«Невероятно, одно лицо! Без спортивной шапочки она была ещё больше похожа на Лизу. Такие же локоны, чуть заходившие под подбородок». Дед молча смотрел на неё. Она, улыбаясь, протянула ему руку и представилась:
— Лиза!

Глава девятая — Анатолий Семёнович

Деда даже шатнуло.
— Анатолий… Семёнович, — вспомнил он.
— А говорил — Дед, — улыбнулась Маруся.
Анатолий не сидел так, наверное, с праздника Победы в сорок пятом году. Было очень уютно. Дети оказались приятными молодыми людьми. Они интересно рассказывали о Москве, других городах и даже странах, где побывали. Маруся улыбалась — ей было приятно, что у неё такая внучка и зять.
«Они смотрят в моё старое, изуродованное лицо... И я не вижу, что им неприятно», — думал Анатолий.
Так они просидели до курантов. Маруся долго уговаривала его остаться, но здесь Дед был непреклонен.
— Маруся, мне у себя лучше, спасибо! Топить надо и собак кормить.
Все вместе они проводили его до участка. На улице взрывались петарды и фейерверки, отбрасывая причудливые тени на снег. Анатолий лёг на матрас, улыбнулся и безмятежно, как в детстве, уснул.
После Нового года Маруся стала чаще заглядывать к Анатолию. Кормила собак, помогала по хозяйству, вспоминала о своей молодости и семье. Ему нравился её тихий приятный голос — да и рассказчиком Маруся была интересным.
Однажды он спросил:
— Расскажи мне о своей вере, и как ты пришла к Богу?
— Тебе правда это интересно? — улыбнулась женщина.
— Да, мне интересно.
С тех пор Маруся стала говорить о Боге и вере. Принесла Евангелие и ещё несколько книг. Но Анатолий пока не читал их — только слушал Марусю.
Иногда ей казалось, Что он чему-то не доверяет. Она пыталась угадать, глядя в его непроницаемое лицо, что ему могло показаться сомнительным. И тогда она начинала говорить ещё быстрее, как будто что-то доказывая. Было видно, как важно для неё то, о чём она говорила. Тогда Анатолий улыбался:
— Не спеши, Маруся. Я никуда не уйду.
Был вечер, женщина ушла. Он сел на табуретку и открыл Евангелие. Пробежав глазами по тексту, остановился и тут же вернулся. Затем открыл Писание в середине и, почитав, снова вернулся к прочитанному.
«У меня такое впечатление, что это писал не человек!» — подумал он.
К утру он прочитал Евангелие от Луки. Отложив Писание, Анатолий заплакал.

Глава десятая — Покаяние

Что;то изменилось в ту ночь в душе Деда. Маруся всё так же приходила к нему и рассказывала о Боге. Он также молчал и улыбался.
— Почему ты, Толя, никогда ничего не спрашиваешь и не уточняешь?
— Я слушаю, что ты говоришь, а потом думаю. Ты же дала мне много книг, ты забыла?
— Нет, не забыла. А разве ты их читаешь?
— Читаю. И у меня нет вопросов к тому, что ты говоришь. Мне кажется, всё верно.
— Верно? — немного опешила Маруся. Она почувствовала себя на экзамене, — Это ж надо — верно!
— Да, — ответил Анатолий. — Расскажи мне немного о своей внучке, как она там живёт? Как муж её?
Маруся внимательно смотрела на Анатолия.
— Про внучку? Про мужа?
— Да. Она очень похожа на мою жену.
— Ты никогда не говорил мне о жене. Расскажи…
В тот вечер Анатолий впервые рассказал о своей семье и прошлой жизни. Маруся сидела и молча смотрела в пол.
— Ну ничего. Всё можно человеку, пока он живой. А ты жив!
Через несколько дней Анатолий сказал Марусе:
— Ты можешь мне дать пару икон? На время.
— Каких икон? И почему на время?
— Богородицу и Христа.
— Могу. Завтра принесу.
Анатолий посмотрел на неё и спросил:
— В храме, в который ты ходишь, Литургия будет в воскресенье?
— Да, послезавтра, в воскресенье.
— Отведи меня туда.
— Да? — Маруся не могла поверить, что этот закрытый человек ей это скажет. Сама она боялась ему предложить: «Да и веры, как и любви, насильно не бывает».
— Причащают после исповеди, Толя.
— Я бывал на службе в детстве, знаю. Отведи меня.
— Я должна батюшке сказать.
— Ты же завтра там будешь?
— Да, — Маруся внимательно смотрела на Анатолия.
— Так завтра и скажи.
— Хорошо, — с каким-то ещё недоверием ответила Маруся.
Было воскресенье. Они пришли за два часа до службы.
— Здравствуйте, батюшка, благословите, это мы, — сказала Маруся.
— Божие благословение, здравствуйте, Мария! — ответил отец Пётр.
— Вы Анатолий? — священник смотрел на Анатолия. На столике для исповеди лежали крест и Евангелие.
— Да.
Анатолий шагнул к аналою.
— Как вы себя чувствуете? Вам не тяжело стоять?
— Всё хорошо, спасибо. Я постою.
— Вы крещёный, Анатолий?
— Да, меня крестили младенцем в сельской церкви.
Донеслось до Маруси. Сделав пару шагов в сторону, она уже ничего не слышала. Анатолий говорил больше часа. Священник что-то спрашивал и часто кивал головой.
Маруся отошла и присела на скамью у входа.
— Вот и слава Богу, — думала она. — А дальше — не моё бабье дело. Господь милостив, разбойника простил, а Толя, поди, не злодей.
В старушке ликовала тихая радость.
Возложив епитрахиль, отец Пётр прочитал разрешительную молитву. Анатолий, поцеловав Крест и Евангелие, отошёл в сторону. Людей на исповедь было немного, и вскоре началась служба.
Анатолий простоял всю Литургию и причастился Святых Христовых Тайн.
Они вышли из храма. Маруся остановилась и повернулась к Анатолию. Он тихо плакал.
— Маруся, я сам пойду домой, можно?
— Тебе плохо? — Она никогда не видела его плачущим.
— Нет. Мне хорошо. Я сам. Прости меня…
И он пошёл, волоча свой протез.

Глава одиннадцатая — Раб Божий

Было утро следующего дня. Анатолий отложил Евангелие, надел всё чистое. Вышел во двор и глянул на свою наковальню.
— Ну вот и всё. Ты мне больше не нужна, моя машина времени.
Окинув взглядом двор, он улыбнулся, перешагнул порог домика, лёг на матрас и перекрестился.
Утром Маруся сходила на рынок, вернулась домой и, приготовив куриный суп, наполнила им термос.
— Вот и Толя покушает. Слава Богу!
За это время она привыкла к этому тихому и угрюмому человеку. Словно затухший огонь жизни понемногу разгорался в нём с каждой их встречей.
Она вышла во двор и привычной тропинкой дошла до домика. Распахнув дверь и обстучав от снега обувь, зашла в дом.
Анатолий лежал на своём матрасе в чистом белом белье, сложив руки на груди.
— Толя, вставай, чего спать? Уже день!
Но он не спал.
Раб Божий Анатолий преставился.
На тетрадном листе, лежавшем на комоде, было написано три строчки:
«Спасибо тебе, Маруся! 
 Не плачь! У Бога нет мёртвых! 
 Помоги, Господи, тебе и твоей семье!»
Рядом с матрасом, на чистом расстеленном полотенце, стояли иконы Богородицы и Христа и какое;то чёрно;белое, пожелтевшее от времени фото. С него улыбалась красивая женщина с малышом на руках. На обороте было написано:
«Толик, мы тебя любим! 
 Вечно твои Лиза и Саша!»
— И правда, одно лицо, — вгляделась она в фото.
— У каждого свой путь ко Христу, — подумала Маруся и, перекрестившись, смахнула слезу.