Танго кумпарсита, или Семейная реликвия

Танго кумпарсита, или Семейная реликвия

Неудачников у нас не любили, они считались дураками. И если прицепили кому ярлык дурака, то это тебе не Америка, никакого второго шанса не будет, а будешь по гроб жизни в дураках ходить. Так и случилось с Левкой. Что бы он ни сказал, даже самое невинное, ну, например, о погоде, что день обещает быть теплым, а люди начнут перемигиваться: дескать, ну что с дурака взять, одни банальности изрекает. А скажи о погоде мой папа, тогда те же люди расплывутся в улыбке и начнут кивать головами: "Как это вы верно заметили, Семен Аронович". Говорили, правда, что Левка хорощо танцует, особенно танго, что в детстве-юности он увлекался танцами и даже подавал надежды, но что-то сорвалось, женился на хромой, пошли дети. Да и что это за профессия для мужчины – танго танцевать? Что мы в Аргентине?

Левка работал токарем, но не блистал, никто бы не сказал: "Идите к Левке расточить гильзу под поршень". Не знаю почему, но мой папа, человек исключительно мягкий и деликатный, любил подшутить на Левкин счет. Бывало, зайдет разговор о делах на заводе и кто-нибудь вспомнит Левку. Тогда мой папа молча, как мим, ни слова не говоря, встанет в позу танцора, положив одну руку на бедро, а другую начнет вращать, имитируя, что крутит колесо задней бабки токарного станка, да еще резко забрасывать ногу за ногу. Очеь смешно получалось.

Только моя мама никогда не смеялась, а наоборот, уходила на кухню греметь кастрюлями, что означало крайнее раздражение. Помню, однажды, она не выдержала и, ткнув в меня пальцем, сказала:
- Посмотрим еще, что из ТВОЕГО сынка получится,- сделав ударение на «твоего», мол, папин сын-любимчик.
- О, можешь не сомневаться, из Севки получится чемпион мира, второй Ботвинник, - широко улыбнулся папа, обняв меня за плечи. – Он уже сейчас моих преферансистов на двух досках вслепую обыгрывает.

Мама пристально посмотрела на меня, будто желая разглядеть во мне скрытые от нее таланты: "Ну, гляди, Севка, не подведи отца!"

Я смутился тогда и поспешил на улицу.

*  *  *

Я любил выборы тех лет, на голосование шли в праздничных одеждах, играла музыка, на улицах работали ларьки с конфетами, газировкой и всякими редкими деликатесами, вроде сосисок. Причем, я любил не только сам день выборов, но и избирательную кампанию. Допоздна держали открытым агитпункт в заводской конторе, там было тепло, светло, безопасно (всегда дежурил агитатор) и лежали подшивки газет, журналы разные, в основном, конечно, партийная литература. Но самое-самое главное – там был туалет со сливом и крючком! У нас дома туалета не было и мне приходилось бегать через весь двор в вонючую, обильно политую хлоркой уборную с зияющими дырками-глазницами и всегда сломанными дверными крючками.


Это был год выборов в Верховный Совет, и по расписанию мероприятий намечалась встреча с кандидатом в депутаты Верховного Совета, а потом танцы. Ни папа ни мама эти мероприятия не жаловали, но им принесли приглашение и не пойти они не могли: там вели учет и расписывались, кто пришел. Однако, надо знать мою маму, она могла и черта околдовать, чтоб он под ее дудку плясал. Короче, она как-то смогла договориться в парткоме, и я оказался в кресле рядом с папой, так что, если бегло смотреть, то кресло не пустовало. Мама сказала, что вернется после лекции, потому что расписывались дважды – до и после выступления. А о танцах агитпроп не волновался.


Когда мама вернулась, я ее не узнал. Она шла на каблуках в широкой плиссированной юбке, сверху ее облегала шелковая блузка с глубоким вырезом на груди, а на полуоткрытых плечах лежал украшенный блестками прозрачный шарф. Она как-то странно легко хохотала, была необычно весела и от нее пахло духами.


Танцевали в соседнем зале. Папа туда не пошел, он остался спорить со своими друзьями о какой-то очередной реформе госаппарата. Я же увязался за мамой в танцзал, но она что-то не спешила, а ожидала в коридоре. Потом решительно направилась к музыкантам и, после небольшой паузы аккордеонист объявил «белый танец», дамы приглашают кавалеров.

- Танго Кумпарсита, - крикнул он в зал.

Оркестрик заиграл танго. Но пары еще стояли в замешательстве, площадка оказалась пуста и тогда мама, бросив мне шарф, начала движение к центру в направлении Левки, который тоже медленно в такт музыке двигался к ней. Я оцепенел, ничего подобного я не ожидал увидеть. Мама шла как бы нетрезвой походкой, покачивая боками и, когда они встретились, Левка обхватил одной рукой ее талию и резко притянул к себе, а мама, перегнувшись на его руке почти достигала распущенными волосами пола.

Ритм сменился и партнеры двигались в тесной близости, причем Левка, ведя маму, неожиданно менял курс, делал переходы, развороты, и все эти сложные танцевальные движения он исполнял легко, раскованно, непринужденно, зато лицо его оставалось совершенно бесстрастным, ни один мускул не дрогнул.

В одной из танцевальных фигур мама облокотилась спиной на грудь партнера, а ее руки лежали на юбке, их ладони соприкасались и, когда руки поползли вверх, мамина юбка задралась выше колен. Мне стало неловко видеть это, как будто я стал свидетелем чего-то постыдного, и я, опустив глаза, присел, делая вид что перешнуровываю ботинки. Музыка кончилась, а я еще сидел не поднимая глаз, склонившись над шнуровкой, когда мама, резко дернув меня за руку, потащила в коридор.

– Пошли, чемпион, - сказала она тяжело дыша.

Проходя по коридору она громко крикнула:
- Шимон, мы уходим!

Я никогда не слышал, чтобы папу называли Шимоном, только Семеном. Папа сразу появился в дверях, хотя обычно дозваться его было не так уж просто. Мама шла быстро, я еле поспевал за ней. Ее развевающийся шарф искрился в свете фонарей, словно хвост ракеты, стремящейся вырваться из нижних слоев атмосферы, преодолеть земное притяжение. Папа прихрамывая шел далеко позади, ему мешал осколок, сидевший в ноге еще с войны.

*  *  *

В тот день, как обычно, после работы я поехал к маме. Последнее время она уже сама не вставала. Ее единственной радостью оставалось мороженое, которое она всегда очень любила, и, когда я кормил ее из маленькой ложечки, она улыбалась, хотя и вяло.

Застал я ее в крайнем возбуждении, лицо в красных пятнах, а глаза горели, как она сама иногда говорила, бесовским огнем. Неужели они забыли дать ей таблетки? В таких случаях она несла совершеннейший вздор о том, как будучи девочкой-подростком она встречалась с Маяковским, танцевала с ним танго и он обещал устроить ее в театр. Она всегда мечтала быть актрисой, но так и не случилось, что, впрочем, не мешало ей разыгрывать сцены дома.

- Сева, я хочу сказать тебе нечто важное, - привстала она с подушек.

Я приставил ложечку с мороженым к ее губам, надеясь остановить поток бредовщины. Уловка удалась, она проглотила мороженое. Но не остыла.

- Сева, ты Левку помнишь?
- Помню.
- Он еще жив, не знаешь? Ты был там?
- Нет, он умер.
- А как он умер?
- Бедолагу сердце подвело. Инфаркт.
- Бедолагу?! - повысила она голос. - Шимон тоже умер от инфаркта.
- У папы с войны сердечная недостаточность...
- С войны?! – зло перебила она. - Это у тебя сердечная недостаточность! Это ты убил его своей бесталанностью! Выгодная женитьба - вот твой талант! Ты ноги Левкиной не стоишь! Ты настоящий бедолага, не Левка!
- Твои гены, мама.
- Мои гены?! Не мама я тебе, bastrak zydowski! - бросила она мне презрительно на родном ей польском языке и, упав на подушки, отвернула лицо к стене.

*  *  *

Среди прочих вещей мне отдали ее ридикюль, с которым она никогда не расставалась. В потайном карманчике ридикюля я обнаружил маленький самодельный конверт с надписью «СЕМЕЙНАЯ РЕЛИКВИЯ,  ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ САРЫ». Внутри конверта лежал пучок детских волос, приколотый к бирке с датой моего рождения.