Холостой выстрел

Мои армейские приключения.
Шёл 1957 год. Я заканчивал десятый класс в рабочем районе Днепропетровска, куда наша семья перебралась после того, как отец, подполковник, ушёл в запас с правом ношения формы. Учёба у меня растянулась на двенадцать лет: в первом и пятом классах пришлось сидеть по два года, а всего я прошёл через восемнадцать школ — армейские переводы отца не оставляли выбора.
Учился я неплохо, но школа давно надоела. Парни вокруг были послевоенные переростки, а девчонки уже вполне дамы и интересы были не школьные. Поэтому, когда пришла повестка из военкомата, я обрадовался.
Свободное время я отдавал радиохулиганству. В районе нескольких улиц меня знали под кличкой «Юнга Фрам с музыкой». Радиохулиганы — это радиолюбители, которые с помощью самодельной приставки-генератора на базе лампы 6П3, подключённой к обычному радиоприёмнику, выходили в эфир на средних волнах. Мы трепались ни о чём и крутили магнитофонные записи.
Вещание было незаконным и мешало редким владельцам телевизоров КВН;49. Милиция ходила группами по улицам с карманными приёмниками, пеленговала нас, а когда ловила — выписывала штрафы и конфисковывала аппаратуру.
Отец, учитывая мои радио;наклонности, подсуетился: через военкомат он устроил меня в полковую школу окружного Киевского полка связи в/ч 59208 (бывший полк связи №;9), Три дня мы добирались из Днепропетровска до Киева в грузовом вагоне с нарами, без туалета по малому в дверь вагона, остальное на длинных стоянках. Вырвавшиеся на свободу юнцы пьянствовали, горланили песни под гармошку. Команда собралась в основном из техникума физкультуры, а я — по блату.
Сержанта, сопровождавшего нас, быстро напоили и уложили под нары на матрас. Когда он просыпался, ему наливали стакан водки, и он снова мирно засыпал.
Прошло шестнадцать лет с 1941 года когда наша семья , в таком же эшелоне,  эвакуировалась на Урал, и теперь этот путь в Киев мы проделывали в таком же грузовом вагоне .
Когда мы прибыли в Киев нас повели пешком в баню, зрелище нашей команды напоминало бурлаков на Волге. Волосатые оборванцы с длинными прядями, у некоторых на телогрейке оставался лишь один рукав, у других — штанина была оборвана. Видок тот ещё.
Хорошо, что было раннее утро и киевлян на улицах почти не оказалось. Загнали нас в баню, выдали четвертушку хозяйственного мыла и одну шайку на троих. Всю одежду сдали в вошебойку , паровой автоклав, где кипятком и паром убивали всё живое.
 
Уходя в армию все брали старую одежду — в расчёте на то, что всё равно переоденут. А в 1957 году какой;то идиот придумал приказ: при демобилизации солдаты должны переодеваться в своё родное. Хорошо, что этот нелепый указ так и не выполняли.
После бани старшина кинул нам кальсоны и рубахи. Мы оделись, верёвочками привязали себя к кальсонам. Тут старшина поймал меня, сунул в руки ручную машинку для стрижки и приказал постричь двадцать голов под ноль. Я стриг одной рукой, а другой поддерживал спадающие кальсоны. Ребята бежали к зеркалу, увидели свои дикобразьи головы и обещали прибить меня при случае.
Главное представление началось, когда старшина выдал обмундирование по охапке на каждого без учёта размеров :сапоги, портянки, шинель, шапку, гимнастёрку, погоны и галифе и два ремня. Начался коллективный обмен по размерам словно на барахолке. Через час мы посмотрели друг на друга и не узнали ни себя, ни друзей. Мы стали солдатами.
Полк располагался в левом крыле старой крепости, а в правом — военный завод «Арсенал». Район был элитный — Печерский. В казарме полковой школы нас выстроили на плацу, и старшина Бурда Степан Игнатьевич объявил: «Я ваш царь и бог, моё слово — закон. Будете ли вы радистами или радиомастерами, не знаю, но солдат я из вас сделаю». И слово своё он сдержал. Вытащил блокнот и с важным видом  спросил :музыканты, спортсмены, математики имеются  ? Вышло человек 20 старшина разбил их на 3 группы и объявил -спортсмены надраить паркет ,математики попилить дрова и сложить ,музыканты отнести пианино на третий этаж клуба. Дальше продолжил это Вам наука, что бы не предлагали ,говорите пусть старшина сам назначает.
На два взвода радистов и радиомастеров приходилось четыре сержанта — курсанты предыдущего выпуска. Трое из Хорольского сельхозтехникума и  Бурёнки учитель из Ульяновска.
Сначала прошли общий курс молодого бойца, приняли присягу и началась учёба. С сержантами отношения у меня не сложились. Взвод был интернациональный: латыш Гунтис Рудкис, мастер с завода ФЭФ в Риге, литовец, эстонец, татарин, четверо евреев остальные русские и украинцы. Жили дружно между собой, но сержанты особенно в моём взводе были садисты и пытались нам, интеллигентным ребятам, навязать дедовщину, мы как могли сопротивлялись.
Подъём летом в шесть утра, зимой — в семь. Физзарядка, пробежка 800 метров, дважды в неделю марш;бросок на три километра в полной выкладке. Бежишь, а сапёрная лопата бьёт по заднице, сумка с противогазом сползает между ног, шинельная скатка натирает шею, карабин СКС бьёт, с другой стороны, ещё и фляжка подпрыгивает.
В восемь — завтрак, потом занятия. В час дня обед, после него строевая подготовка. А после строевой попадали во власть сержантов: начиналась дедовщина — мытьё лестниц снизу вверх, чистка унитазов, натирание паркета похороны окурка и прочие «радости».
После присяги начали отпускать в увольнение, у каждого курсанта был личный номерной жетон, ключ от жетонов у сержантов. Но за девять месяцев службы сержанты меня ни разу не отпустили. Спасало то, что старшина Бурда был киномехаником в полковом клубе, где стояли два кинопроектора КПт;3. Я показал ему своё удостоверение киномеханика и стал помогать. По субботам и воскресеньям уходил в клуб, ускользая от сержантов. Это их злило, и они отправляли меня в наряды на кухню.
Я в ответ прибил сапоги одного из них к полу. Утром он сунул ноги в сапоги и рухнул. Все понимали, чьих рук дело, но доказать не могли, на строевом смотре я засунул ему в автомат холостой патрон и взвёл затвор ,командир роты увидел в общем ряду взведённый автомат ,подошёл и нажал ,выстрел сержанту 5 суток губы.
Потом мне вообще повезло. У командующего Киевским округом маршала Чуйкова Василия Ивановича уехал киномеханик поступать в институт в Москве, и старшина пристроил меня на его место. В отдельном двухэтажном доме, где жил маршал, начальник политотдела и взвод охраны, я трижды в неделю крутил кино в небольшом зале.
Чуйков относился ко мне хорошо, всегда спрашивал: «Курсант не голодный ли ты? Покушал в полку?» Я отвечал, а он шутил: «Все наелись, а ты будешь крутить кино на голодный желудок».
Старшина ещё назначил  меня на передвижную киномашину. Я выезжал на учения и обеспечивал громкую связь Чуйкову. На службе он был другим человеком — строгим, даже жестоким. Однажды на учениях я сидел в будке, разулся, свесил ноги. Проходя мимо, он рявкнул: «А ну, брысь в машину, портянки развесил тут».
Проблемы у меня были в спортзале с конём. Через которого надо было прыгать, а он гад длинный, нас таких было пятнадцать,шестнадцать не прыгающих курсантов и я в их числе.
Однажды перед обедом пришёл командир школы, полковник Князев. Построил нас и сказал: «На обед — через коня. Курсанты прыгают и уходят в столовую». Мы, бедолаги, остались. Князев посмотрел на нас, снял папаху, положил её на край коня и сказал: «Кто хочет сесть задом на мою папаху — вперёд». И все мы перепрыгнули эту «лошадь». С тех пор прыгали спокойно.
Пришло лето, и надо было уходить в лагеря под Броварами — марш-броском. Расстояние двадцать пять километров: бежишь, идёшь, снова бежишь, да ещё в противогазах. Начало июля, жарко и душно.
Перебежали мост имени Патона. Я сделал глупость — прибил стальные подковки на каблуки сапог и отбил себе ноги. На привале штыком от своего карабина (он несъёмный) отковырял эти чёртовы подковки.
Вокруг нас, как обычно, бегали мальчишки. Один был на велосипеде. Я дал ему деньги и попросил купить вина из бочки, протянув свою флягу. Не знаю, заметил ли Князев, который шёл рядом, или это случайность, но он подошёл ко мне и сказал: «Дай попить, курсант». Я замялся. «Что мнёшься? Воды не набрал?» — «Набрал, товарищ полковник», — и протянул ему флягу.
Он выдул, наверное, половину, крякнул, вытер усы, сказал «спасибо» и ушёл. А мы к обеду добрались  до лагеря.
Собрали деревянные короба с дощатыми полами, натянули палатки, поставили шкафы для карабинов, грибок для взводного дневального. Столовая и туалеты с умывальниками были стационарные.
Место оказалось живописным: сосновый лес, столетние деревья — в общем, чудесное место. Но сержанты взялись за своё, и мне снова доставалось. Киномеханик никому не нужен, через день на кухню, которую я ненавидел.
Шли строем мимо спиленной сосны, и сержант  приказал мне до утра убрать корень,  топором и лопатой. Работа не на одного и не на ночь. Но курсант я был уже бывалый: купил в военторге бутылку Московской ,
 отнёс соседям танкистам, попросил их тягачом выдернуть пень. За бутылку они сделали это с удовольствием.
Утром идём строем в столовую. На месте пня — яма. «Курсант, что это?» — спрашивает сержант . «Пня нет, как вы и приказали», — отвечаю. Он промолчал и отправил меня опять на кухню мыть посуду, котлы, в которые надо было залезать внутрь, вывозить помои и прочие «радости».
Вечером возвращаюсь из кухни, снимаю вонючую форму, складываю на землю, обливаю бензином и поджигаю. Вокруг лесные звуки, поют птицы идиллия. Наша палатка рядом с сержантской: каждый занят своим делом, кто пришивает подворотнички, кто пишет письма.
На запах костра выходят мои друзья и спрашивают: «В чём завтра пойдёшь на кухню? Неужели в парадной форме, ведь рабочую ты сжёг?» Я отвечаю: «Не завтра, не после завтра на кухню я не пойду. Потому что некому будет меня туда отправлять». Курсанты удивлённо смотрят на меня.
«Вы, наверное, слышали, что завтра полевые учения, отработка наступления со стрельбой в противогазах холостыми патронами. А у меня три боевых от прошлых стрельб». На этом мы залезли на нары и заснули.
В пять утра меня разбудил дневальный: «Одевайся и срочно к замполиту, капитану Артёменко». Я пошёл в его палатку. Без вступления он сказал: «Я старый товарищ твоего отца. Нам с тобой не нужны неприятности. Сдай три патрона — и замнём эту историю. Я рассказал ему, что патронов у меня и не было, и что происходит на самом деле. Поверил он мне или нет не знаю. Но на учения я с моим земляком Юрой не ушёл. Мы досрочно сдали экзамены, нам присвоили звания сержантов и отправили на Камчатку в телеметрическую часть космических войск.
Продолжение следует…