20. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 20

 Аглая Антоновна   услышала шаги со стороны холла, поставила стакан на место и вышла навстречу. Это оказалась Юлия Кириченко. От внимательного взгляда Аглаи Антоновны не ускользнуло, что, помимо непривычной бледности, в лице девушки появилась жесткая, собранная решимость — той утренней растерянности за завтраком уже не было. Каково бы ни было ее намерение, Аглая Антоновна помешала ему осуществиться.
— Мне хотелось бы, чтобы вы уделили мне немного времени, Юлия, — мягко сказала она и прикрыла за собой дверь.

 Юлия бросила взгляд поверх её плеча, в сторону кухни.
— Я хотела поговорить с Ксюшей…  . Она сейчас там?
— Нет, она всё ещё в кабинете у майора Шаповалова, с Виктором Зотовым. Я не задержу вас надолго. Давайте пройдём в гостиную.

 Юлия неохотно повернулась и пошла вперёд, всем своим видом выражая молчаливое сопротивление. Дом больше не принадлежал ни ей, ни Антону, ни тем более Жене. Их жизни, поступки, даже слова — сказанные и несказанные — теперь находились в прямой зависимости от того кошмара, в котором они оказались. Она обернулась и встретила сочувственный взгляд Аглаи Антоновны.
— Всегда лучше говорить правду, — ласково сказала та.
— Правду? — резко откликнулась Юлия. В голосе прозвучали боль и усталость последних дней.
— Я в этом уверена. Хотя мы не всегда это понимаем. А именно это чаще всего и мешает расследованию таких серьёзных преступлений, как убийство. Люди, которым есть что скрывать, продолжают скрывать и тогда, когда следствие уже идёт. Иногда это важное обстоятельство, иногда — пустяк, но результат всегда один: следствие сбивается с пути. Даже самые честные люди в критический момент могут прибегнуть ко лжи. Но, как правило, безуспешно. Лгать — это навык, а у следователей за плечами слишком большой опыт. Поэтому правда не только предпочтительнее, но и безопаснее.

 Юля смотрела на неё, и заранее заготовленные фразы вроде «почему вы решили, что я лгу?» или «мне нечего скрывать» так и не сорвались с губ. Вместо этого она тихо сказала:
— Но я ведь ничего серьёзного не скрываю… правда.

 Лицо Аглаи Антоновны смягчилось.
— Спасибо, девочка. Я бы хотела, чтобы вы мне доверяли. Сокрытие редко приводи т к добру. Оно не приносит пользы ни честным людям, ни тем, кто привык лгать. Нет ничего разрушительнее для общества, чем ощущение безнаказанности преступления. Именно поэтому я и говорю: правда — всегда лучше. А поговорить я хотела с вами о Ксюше.

 Аглая Антоновна заметила, как Юлия снова напряглась, и спокойно добавила:
— Я слышала, что она говорила.
 Юлия с трудом спросила:
— Что именно?
— Я слышала, как она дважды сказала: «Что я наделала…»
— Она говорила во сне!
 
 Аглая Антоновна слегка наклонила голову, принимая это объяснение — У неё давно это? Хождение во сне?
— Да… после смерти отца.
— Он погиб внезапно?
 Юлия кивнула.
— Да. Автокатастрофа. Ночью. Это было страшно… она долго не могла прийти в себя.
— Тогда вполне возможно, что на фоне нынешнего шока это повторилось. Вряд ли смерть Анны Павловны стала для неё личной утратой. Вы можете это подтвердить?
Юлия смотрела на неё широко раскрытыми, усталыми глазами.
— Можете не сомневаться. Никто из нас не испытывал к Анне Павловне никакой симпатии.
— Значит, причина — именно шок. Когда я вышла из своей комнаты и пошла за Ксюшей, вы уже были там. Вы догнали её и остановили. В тот момент она смотрела в сторону гостиной. Любопытно, что бы она сделала, если бы вошла туда. Ваше прикосновение прервало её состояние. Я уже поднималась к себе, когда услышала: «Что я наделала…»

 Юля отвернулась и подошла к камину. На каминной полке стояла ваза с увядшими розами. Со среды в комнате никто не убирал, цветы не меняли. На мраморе лежали ярко-красные лепестки. Юлия стала собирать их в ладонь — и вдруг ясно вспомнила Маню. Та стояла здесь в тот вечер, слегка ссутулившись, будто не в силах распрямиться, и так же медленно собирала опавшие лепестки дрожащей рукой…
Юлия резко тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Лепестки упали в камин, и она, не сдержавшись, разрыдалась.
— Она не убивала! Она не могла этого сделать!
— Если вы в этом уверены, не стоит так терзать себя, — тихо сказала Аглая Антоновна, внимательно глядя на неё.

 Юлия глубоко вздохнула.
— Я уверена абсолютно. Любой, кто знает её, скажет вам то же самое.
Она вытерла слёзы и продолжила уже спокойнее:
— Понимаете, есть вещи, на которые конкретный человек просто не способен. Когда ты кого-то знаешь всю жизнь, ты точно понимаешь границы. Маня не способна убить. Не каждый вообще способен на убийство. Вспыльчивый человек — возможно, особенно если его довести. Я сама вспыльчивая и поэтому учусь себя сдерживать. Если бы не умела — могла бы натворить страшного. Но Маня?.. У неё вообще нет злости. Я ни разу не видела, чтобы она вышла из себя. Есть, конечно, и другой тип — холодный расчёт, заранее продуманный. Но на это не способна ни она, ни я, ни кто-либо из тех, кто живёт в этом доме. Маня — человек без эгоизма, она никогда не думает о себе. Всегда добрая, терпеливая, заботливая. Она даже об Анне Павловне никогда плохо не говорила. Она могла бы её полюбить, если бы та позволила. Такова Маня — она готова любить всех. Это глубоко порядочный человек. Представить, что она могла дать кому-то яд, — всё равно что вообразить, будто она вдруг превратилась в хищника. Так что её нужно исключить.
— Во всяком случае, у неё есть очень преданный защитник, — с обезоруживающей улыбкой сказала Аглая Антоновна.