А мы Маслену устречали

(книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 5.

Мудрые предки наши во времена Руси Голубиной были очень близки к природе, жили по солнечному календарю. И череда их праздников тоже ориентировалась на Солнце. А веселиться пращуры ещё как могли!
Иегумен Елизарова монастыря Памфил в своём «Послании Псковскому наместнику» сообщает, например, о гуляниях на Купалу: «…и тогда … мало не весь град взмятется и возбесится. Стучать бубны и глас сопелий и гудуть струны, жёнам же и девам плескание и плясание, и главам их накивание, ушам их неприязнен клич и вопль, всескверненныя песни, бесовская угодия свершахуся, и хребтом их вихляние, и ногам их скакание и топтание; туже есть мужем же и отроком великое прельщение и падение, ко яко на женское и девическое шатание блудно им воззрение; такоже и женам мужатым беззаконное осквернение и девам растление…».
В начале зимы, например, двадцать первого декабря, в день зимнего солнцестояния отмечали вятичи Коляду, праздновали Рождение Солнца. А ровно через две недели после зимнего солнцестояния наступали, по их мнению, дни великой тьмы (самое время для ворожбы и гаданий! Вот когда распояской можно было увидеть не одну бабу на деревне, ведь снятие пояса означало приобщение к потустороннему миру, нечистой силе). Эти две недели, с двадцать первого декабря по пятое января, весело «щедровали», отмечали Зимние Святки, которые заканчивались Водосвятьем. С четырнадцатого же по двадцатое марта, за неделю до дня весеннего равноденствия, широко праздновались проводы зимы, Масленица.
День весеннего равноденствия, двадцать первого марта, назывался Велик день или Красная горка. В июне, с четырнадцатого по двадцатое, «гуляли» проводы весны, ещё одни Святки – Зелёные. Эту неделю до дня летнего солнцестояния называют ещё и Русальей. Так как Зелёные Святки посвящены богине водоёмов, то в это время не купались. К купанию приступали двадцать первого июня. На Купалу, в день летнего солнцестояния, отмечали начало лета. «А! была – не была! Снова распоясывались девки да бабы. А иначе (кто ж об том не знает?) в эту ночь ни клада, ни цветка папороти не сыскать. А с Ильина дня «камень холодит воду», потому и купанье прекращалось. Проводы лета – Бабье лето – устраивались на неделе с четырнадцатого по двадцатое сентября, за неделю до осеннего равноденствия. И, наконец, в день осеннего равноденствия двадцать первого сентября, наступал щедрый праздник урожая, Встреча осени.
Четыре ипостаси славянского бога Солнца – Коляда, Ярило, Купайла и Световит – соответствовали четырём астрономическим временам года: зиме, весне, лету и осени.
В марте, с началом года, праздновали предки День Марены (первого марта), День памяти князя Игоря (третьего), Сороки или Жаворонки (девятого), Овсень малый (четырнадцатого), День Герасима-грачевника (семнадцатого), Комоедицы (двадцать четвёртого), Открытие Сварги – Закличка Весны (двадцать пятого), Ладодение (тридцатого). На апрель приходились Пробуждение Домового (первого го апреля), Водопол (третьего), День Карны-плакальщицы (седьмого), День Семаргла (четырнадцатого), Лельник (двадцать второго), Ярило Вешний (двадцать третьего), Навий день (двадцать девятого), Родоница (тридцатого). Богат на веселье и май: Живин день (первого мая), Пролетье (седьмого), Вешнее Макошье (десятого), Ярило Мокрый или Троян (двадцать второго), Праздник кукушки или Кумление (двадцать пятого).
С приходом лета наступали свои, богатые традициями и обычаями предков, праздники. В июне отмечались Семик (пятого числа), Духов день (девятого), Рождение Вышня-Перуна (двадцать первого), День Скипера Змея (двадцать второго), Аграфена Купальница (двадцать третьего), Купайла (двадцать четвёртого). На самую середину лета, на июль, выпадали День памяти князя Святослава (третьего числа), День Снопа Велеса (двенадцатого), Перунов день (двадцатого). А в августе поспевали Спожинки (пятнадцатого) да День Стрибога (двадцать первого).
Вступая в осень, в сентябре, пращуры наши почитали День памяти князя Олега (второго сентября), Род и Роженицу (восьмого), Новолетие (четырнадцатого), День Сварога (двадцать первого), Праздник Лады (двадцать второго), Родогощь или Таусень (двадцать седьмого). В октябре отмечали Встречу Осени с Зимой или Покров (четырнадцатого числа) и День богини Макоши (тридцать первого). А в ноябре на Сарену (двадцать пятого числа) устанавливалась слякотная погода.
Зима открывалась Днём памяти богатыря Святогора (третьего декабря). Особо почитался нашими предками Наумов день (четырнадцатого), самым коротким и самым холодным днём в году считали Карачун (двадцать первого). На Солнечное Рождество (двадцать пятого) отправлялись колядовать, а один из самых любимых праздников – Щедрый вечер – справляли, щедровали тридцать первого числа, им начинались Большие зимние Святки, а былинного богатыря – Илью Муромца почитали в самый первый январский день. Следом праздновали Турицы (шестого), Бабьи каши (восьмого), День похищений (двенадцатого), Интру (восемнадцатого), Просинец (двадцать первого), Велесичи или Кудесы (двадцать восьмого), День Деда Мороза и Снегурки (тридцатого). Наконец, на исходе зимы, в феврале, встречали Громницу (второго числа), Великий Велесов день (одиннадцатого), Сретение (пятнадцатого), Починки (шестнадцатого). Череду годовых праздников заканчивал Троян Зимний (восемнадцатого февраля).

Много у нас было в старину удивительных праздников. Вот, к примеру, лишь проклюнется по весне на взгорочьях цветень (апрель), нарядятся девушки и «схожахуся на игрища, на плясанье» на одном из ближних игинских холмов, да хоть бы опять же на Мишкином бугре со своими «дьявольскими лестьми» , «с сопелями сотанинскими»,  праздник богине девической любви – Леле, праздновать. «Их свирели длиной в два локтя. Лютня же их восьмиструнная».  И поплывут-заворкуют, разнебесятся их нежные молодые голоса сквозь росные туманы, сквозь голубиный покой за Ярочкин лог, к Закамням, до самых дальних Гороней:

                О, Лелю молодая, о Лелю,
                Ты вьюная, о Лелю,
                Ты по горочке пройди, о Лелю,
                Покажи своё лицо, о Лелю,
                На головушке венок, о Лелю.
                Своево-то вьюнца, о Лелю,
                Да пожалуй-ка яичком, о Лелю.
                Ещё красненьким, о Лелю.
                Что на красном блюде, о Лелю.
                И при добрых людях, о Лелю.

По древним поверьям, только этот день мог помочь соединиться влюблённым, родители которых противились их браку. Влюблённые взбегали по зорнему следу на холм, усыпанный цветами, и с этой минуты никто не имел права их разлучить. И поныне считается, что свадьбы, сыгранные в эти дни, – самые развесёлые, а семьи – самые крепкие. Лельник обычно устраивался накануне Егория вешнего (двадцать второго апреля). И сами девицы – одна другой краше, и дни эти «Красной горкой» прозываются. (Помня о благодати этого времени, и я дочь свою Анну выдала замуж на Красную горку).

Первую раскрасавицу вятичи кликали Лялей (Лелей). Заплетут ей из первоцветов, из медуниц-пролесок, венок, сладят дерновую скамью, усадят на неё свою богиню, примутся вокруг корогоды водить, величальные песни спевать, славить её как кормилицу и подательницу будущего урожая. Богине, конечно, полагались приношения. Рядом с девушкой размещали и каравай, и кувшин с молоком, и сыр, и сметану, и яйца. Были они и простые, белые, но в основном – чудные «крашенки», «писанки». Раскраска яиц продолжалась на протяжении всей «Красной горки».
До наших дней сохранилась та стародавняя традиция. Церковный пасхальный календарь сокрыл архаичную суть обрядов, связанных с яйцами, а ведь содержание росписи «писанок» уходит в глубокую древность!
В детстве любила я наблюдать, как бабушка готовилась к этой праздничной неделе. А как же радовалась, когда и мне доверяли священнодейство – переснять с расписного яичка замудрёнистый узор: «Накось, ягодка, расстарайся, – улыбнётся, бывало, бабушка, – у тебя глазки востраи, скоро лучше мово изукрашивать станешь!»
В замысловатом значении символов этой росписи, наверно, запуталась и сама бабуля, но из года в год в дому нашем сберегали диковинные орнаменты, среди которых были и картины мира, и различные животные (особенно запомнились великолепные небесные олени), а ещё – множество древних символов жизни и плодородия.
Яйца вообще, как крашенные, так и белые, играли особую роль в славянской обрядности. Вот и дедушка, бывало, ни за что по весне не выедет на пахоту, коли не разобьёт о голову Воронка яичко. Бабы же в деревне нашей, уж и сами не ведая зачем, по неписанному закону – «не нами заведено, не нам и отрекаться» – до сих пор кладут яйца под ноги скоту при первом выгоне из хлева (опять же – в Лельник!). В детстве ребятишки, и я в их числе (как много веков назад делала это детвора вятичей!), катали на «Красную горку» с бугров «крашенки».
В старину-то строго следили, чтобы молодёжь играла на праздники. Какое ж счастье без веселья, без игры? Парень, если и женится, то обязательно промахнётся – достанется ему жена или рябая, или вовсе – бесплодная. А коли девка не станет играть – вовсе может замуж не выйти. Предки наши верили, что без игры нет жизни для души.
К игрищам на Красную горку готовились особенно тщательно. На «удачливость» крашенок старались повлиять какими только никакими ухищрениями! Помнится: брат мой с дедушкой уединялись и, отколупнув махонький кусочек скорлупы, высосав свежее яйцо через соломинку, наливали его свинцом. Глаза и у деда, и у внука при этом заговорщицки горели, и старый подбадривал малого: «Ну, теперь ты игрок – хочь куда! Все коны – твои!»
А мне, чтобы яичко моё катилось с горы дальше всех, бабуля (надо же додуматься!) натирала крашенку крылышками сушёной бабочки. Может, она чего перемудрствовала? Частенько возвращалась я домой – глаза на мокром месте. Тогда, принимаясь меня утешать, бабуля переходила на шёпот и сообщала совершенно таинственный способ придания скорости очередной крашенке: «А мы, Солныш ты мой яснай, возьмём и яичко твоё на ночь в печурку к тараканам подложим. Они, погляди-ка, какие швыдкие. И завтра, – обнадёживала меня ро;дная, – яйцо твоё за Крому улетит! Не печалься, ягодка!»
 …Сколько корогодов, гуляний с тех пор схлынуло, сколько песен сыграно!

Пращуры наши любили веселье, потому и праздников у них насчитывалось великое множество. Вот и ещё один: двадцать восьмого января, почитая заповеди дедов, они устраивали Кудесы, принимались угощать Домового. Прозывали своего божка ласково: то Запечник, то Прибаутник, а то, видать, уважая его слабости, ещё хитрее – Сверчковый заступник. Могли обозвать и Господарем, Кутным богом, и просто Дедом, Некошным, Дрёмой, Баюнком, Ночным сказочником, Колыбельным песенником, Плутом, Неслухом, Проказником, Братком, Домоведом, Доможилом. Ну, у нас говорят: «Как бы не назвали, да хоть горшком, лишь бы в печь не ставили». А вообще-то Домовик печку, тепло, обожает – хранитель домашнего очага. То в её устье, то в печурке, а то и рядышком с трубой проживает. И банькой не брезгает.
Чуть ли не близкий родич (иногда даже думали, что домовым стал один из предков семьи), имеет же он право на собственный праздник? А сам-то он, сказывают, наидобре-ейший! Пращуры наши верили, мол, коли Хозяина на Кудесы (на Бубны) оставить без гостинцев, превратится он в духа лютого, неуживчивого. Так прикинуть: кто ж стерпит, коли обнесут?
Ужинать пригадывал Домовик в самую что ни на есть глухую полночь. Как повечерит семья, уберёт хозяйка со стола, и про Дедушку не забудет – оставит за печуркой ли, на загнетке ли, гостинчик – обложенный горячими угольями (чтоб не остыл) горшочек каши, пришепчет: «Дедушко-суседушко! Кушай кашу, да храни избу нашу!» Он и посиживает с той поры весь год присмирнёхонько, блюдёт порядок. Когда и люльку с младенчиком подкачнёт, и мышей, глядишь, ночью в чулане от крупы разгоняет.
Кто этого не делал, того осуждали, мол, предков не чтит, не уважает. Поленился или забыл подкормить Домовика – потом расхлёбывай: с того дня у недоглядевших хозяев всё пойдёт шиворот-навыворот, беды одна за другой, а то и скопом повалят на разнесчастный двор. Считали, что на самом деле это Домовик сердится, шалит, вредничает и не даёт покоя жильцам. Попробуй его умилостивить! Как что не по нём, бьёт и колотит, словно баба вздорная, посуду, кричит, воет на весь двор, топает; дверьми, воротинами, калитками хлопает – со свету сживает.
А по ночам щиплется, отчего остаются синяки. (Обычно, кто завидит синяк, спрашивает: «Любя или не любя?». А Домовой в ответ плачет или смеётся). На этот случай мужик знает верную защиту: закопай он перед порогом в землю череп или голову козла – и к бабке ходить не нужно.
А то – повадится Дед домочадцев во сне душить. В это время, сказывают, надобно собраться с духом да напрямки у него и спросить-огорошить, мол, к худу или к добру?
Или вот ещё – возьмёт, бесов сын, и в отместку вселит в избу «чужого» Домового. Тут и вовсе берегись. От этого только вилами да плетью и избавиться! Поговаривают, есть у Дедки и такие причуды: терпеть не может он зеркал, козлов и того, кто спит возле или под порогом. Не любит Домовик ленивых и (почему-то!?) ветряные мельницы.
Без Хозяина, считается издавна, и дом не стоит. Чтя это правило, как соберётся семья в новое жильё переезжать, из старого не забудут и Домового с хлебом-солью перезвать: и угощение-то поставят, и монетками-то одарят, и лоскутков-фантиков во все застрехи-щелочки шалуну на забаву наподсовывают. Для того чтобы на новом месте было счастье и хозяевам, и скотине, до трёх раз кланяются старому дому, при поклоне приговаривают: «Батюшко Домовой, пойдём со мной, я в новый дом, и ты со мной. Залезай на веник, отведай угощение (кусочек пирога, смоченный в козьем молоке), отнесу тебя ко мне жить».
Кто-то, правда, всё как-то не могут припомнить, кто именно его видел, даже с ним разговаривал. А россказни эти о проделках Деда ведутся у нас со времён вятичей до нынешней поры.
Вот помню, как-то случился у соседей наших в Игино страшный пожар – выгорела вся усадьба: и изба, и подворье с подсобными постройками. Но что любопытно! За день до того несчастного случая, шептали друг дружке на деревне бабы, явился престарелой бабке Ольге Хозяин, что бывает чрезвычайно редко, сказывают, лишь в особых случаях.
Захотелось бабке посреди ночи кваску испить. Сползла она с печи, света не вздувая (а на кой? хату-то, как свои пять пальцев знает), прошаркала она к лавке с кадкой. Щуп корец, зачерпнуть кваску (он у бабки ласковый, мятный, всё Игино упивалось), протянула она, значит, руку-то и хвать вместо ковша за что-то мягкое, лохматое, небольшое, примерно с четверти две или с пол-аршина. Бабка с испугу руку и отдёрни. А тот махонький, косматенький (считалось, чем шерсть у Хозяина гуще, тем семья богаче), шапка не по росту, присвистнул и шлёп-шлёп босиком, шасть с лавки под печь, загремел там рогачами-ямка;ми, мимоходом, знать, рассерчал, раскидал сложенные горочкой для утренней растопки поленья да хворостины.
Бабку взяла такая оторопь, таких хватила дроздов, что и молвить ничего не смела, ноги её, само собой, подкосились. Обмякнув прямо у кадушки на скамью, она заперебирала беззвучно губами, припоминая защитительную молитву, мелко-мелко закрестилась на образа.
Наконец, очухавшись, старушка устроила такой тарарам, что подняла на ноги всех домочадцев. В ту ночь не могли они и предположить, что Хозяин-то не зря бабке Ольге явился. Предупредить, видать, приходил, предсказать-повещевать о надвигающемся на их семейство бедствии. Да-а… кто ж разберётся в Дедовых повадках? «Может, заголодавал али худо кормили, он и запсиховал», – раскинула тогда руками старуха. А оно-то вон что оказалось – к пожарищу!
Видно, переживал о сгинувшем на другой день в огне любимом его коньке Серке. Обожал его Дедушко, видать, пуше всего на свете. Бывало-то, выйдет замотанный делами хозяин дома овсеца жеребцу задать, а тот стоит – картинка картинкой (самому мужику так-то образить коня ни времени, может быть, ни старанья, не хватило бы), а тут!.. Жеребец – выхоленный, хвост и грива в косичку заплетены.
Правда, старался мужик, скотинку ко двору подбирал не как-нибудь – чтобы Дедушке нравилась, а не то – замучает ведь её до смерти. Как приведёт, бывало, какой нашенский мужичонка на двор вновь купленную животину, помня родительские наставления, отвесит поклоны во все четыре угла двора и при каждом поклоне скажет: «Батюшко Домовой, прими мою скотинку (лошадушку или коровушку), пой, корми, люби и жалуй».
А вот было: на дворе, что с дальнего игинского краю, прижилось «ускотье» – не водится и не водится скотинка – то приплод сгинет, то корова бураком подавится, то лошадь на кол напорется, околеет. Мужики тогда и порешили: «Уж точно Домовик лютует!»
Иногда Домовой, обожая хозяйку или её дочь, оказывает медвежью услугу, заплетает и им, как любимой лошади, косы. Распознать ухаживания Хозяина просто – косы эти особого, очень красивого, неведомого людям плетения. Правда, отделаться от его забавы непросто: коли острижёт баба или девка косу – тут же заболит голова, а когда волосы отрастут – неуёмный придумает для них плетение ещё замысловатей.
И пращуры знали, и любой мужик в наших краях помнит: с Домовым лучше в мире и согласии жить.

Как распускались и осыпались листья на деревах, так рождались, умирали и снова воскресали роды славян-вятичей. В последний раз они упоминаются летописью под своим племенным именем в 1197 году.
Но слава вятичей не померкла. Уже всего через столетие именно этот народ станет сердцем сначала Московского государства, а впоследствии – и всей России. Славяне-вятичи остались в истории одним из могущественнейших корней, давших жизнь древу русского народа.
…Пройдёт немного времени, и раскинут перекладины, словно руки, готовые к объятьям, на путях древних вятичей придорожные каменные и деревянные кресты – указатели на близстоящую церкву. Вятичи были самым многочисленным племенем верховьев Оки. На месте их расселения возникли два княжества – Черниговское и Новгород Северское. Граница между ними проходила по нашим землям. Многим историческим событиям суждено было свершиться здесь, на берегах невеликой среднерусской речушки Кромы, на холмах и долинах села Кирово Городище и деревушки Игино.