Доля и недоля

– Смотри, Егорка! Вот оно – дедушкино наследство!

Хоть и день ясный на дворе, а в горнице темным-темно, при закрытых ставнях. Лишь свечечка-печальница тихо плачет воском на столе. Пламячко дрожит, колышется над открытым ларем. А в ларе том – золото и каменья драгоценные. За столом двое: отец, который еще не стар, и его сын, молодец лет шестнадцати.

– Из-за моря ларец! Дедушка твой добыл в землях басурманских. Глянь-ка, зверь-то какой диковинный! – отец берет в руки фигурку из драгоценного камня. – На кота нашего похож, только злее да зубастее. А глаза-то, глянь! Ух, глазищи! Огнем горят! Дедушка сказывал, как он зовется. Только забыл я! Слово-то непривычное, басурманское!

Вдруг отец насторожился, прислушался:

– Что за шум на дворе? Никак гости? – он торопливо закрывает ларец и покрывает его сукном. – О виденном помалкивай. – Предупреждает он сына. – Тайна лишних ушей не любит! Дед твой покойный перед смертью велел тебя преемником назначить, ларец соблюдать. Понятно? Иди, а завет помни!

Невесело стало Егорке от слов отца. Вышел он во двор понурый. Невиданная прежде тяжесть придавила плечи. Вот оно что… Страшное сокровище отец хранит! Страшное не оттого, что басурманское, а оттого что бесполезное. Лежат, себе, каменья во тьме потаенно – разве это радость? Сейчас отец над ларцом дрожит… А потом, он, Егорка, будет над ним дрожать, как Кащей? Горькая это доля, безрадостная.

– Эй, Егорка! Встречай, племянничек!

– Дядя Егор!


Тяжкие думы Егорки как ветром сдуло. Вот радость-то: дядя приехал! Они всегда были дружны, и святой Покровитель у них был один, и глаза у обоих одного цвета – темно-карие! Только у дяди Егора взгляд быстрый, смеющийся, а у Егорки – задумчивый, с грустинкой.

Хотел дядя племянника с собой забрать на службу веселую, беспечальную. А служил он сокольничим у самого Великого князя.

– За тобой я, Егорушка! Помнишь, весной еще столковались? А сейчас и осень не за горами. Самая охота! Ждет тебя наш князь-благодетель! Будешь со мной всегда, рука об руку! На коне-то ты скачешь, словно ветром поцелован, а как с соколом обходиться, я сам тебя научу!

– Неужто, дядечка?! Сам князь меня ждет?! – Егорка чуть не прыгал от радости, но тут же облачко налетело на его лицо. – А коли отец меня не отпустит? – засомневался он.

– Отпустит! – дядя Егор смеялся глазами. – Против князя не пойдет! Да и не один я приехал, а с каурым другом! Чудо-конь! Подарочек тебе от меня, Егорий! Айда смотреть!

…

Ярко мерцает синеватый огонек лампадки. Маленький, да резвый! Ни дать, ни взять – пляшет! Того и гляди, оторвется от фитилька! Подмигивает Егорке красноватой искоркой: «Не грусти, братишка! Божья земля и все, что на ней! Будет и у тебя радость!» «Будет ли?» – сомневается Егорка. Невеселые думы томят его.

Четвертый месяц, как привез его дядя Егор едва живого домой и отдал с рук на руки отцу с маушкой. С тех пор так и лежит он в горнице, глядя на святые образа… А ведь было время! Было! Скакал Егорка на своем коне так, что ветру не угнаться! И в руках была сила! И в сердце отвага! И сокол его слушался! И сам Великий князь к нему благоволил! Да налетели тучи грозные – злые вороны, заслонили для Егорки солнце-красное, небо синее… И померкла его радость чистая, иссякла удаль юная… Одолела его немощь черная, непонятная – словно выпил он зелья чародейного! Словно надел вещь заговоренную!

– Что-то задумчив ты стал, племянничек! – пенял ему дядя Егор. – Али не весело тебе на службе у князя? Поберегись! Благодетель наш постных лиц не любит! Неровен час, опалится он на тебя немилостью!

 – Эх, дядечка! – отвечал Егорка. – Сегодня – ласка, завтра – опала! Все едино! Рад я был князю служить, да с сердцем никак совладать не могу! Отчего, скажи, любимцы его так плохо живут? Обедню в храме насилу отстоят, а из храма – бражничать! Мужиков бьют, поселянок увозят, малых детей – и тех обижают. А меж собой у них – ссоры да драки! Зависть да наветы! За княжескую милость горло готовы друг другу перегрызть! Что ни шаг – грех и бесчинство!

– Грех-то он, Егорушка, еще прежде нас с тобой родился! – беззаботно отвечал дядя Егор. – И не нам с тобой чужие чарки, да увезенных поселянок считать! Все мы по тонкой кромке ходим… Да не кисни ты, племянничек! – Дядя Егор закинул голову в небо, с силой вдыхая разгоряченной грудью холодный осенний воздух. – Вольному воля! Спасенному – рай! – Он натянул узду, и, пришпорив коня, взвил его на дыбы. – Мы с тобой – не басурмане, чай! Народ христианский! На то у нас и попы есть, чтоб грехи отпускать! – дядя Егор сорвался в галоп.

– Не попы, дядечка… а Господь грехи отпускает. – Прошептал ему во след Егорка.  – За дела добрые, да за покаяние усердное.


Не по нраву пришлась Егорке служба у князя. Не пожелало сердце веселия бесчинного, да радости нечистой. Запечалился он, закручинился. И вошла в него сила лютая – немощь черная. Надломилась стать молодецкая. Затуманились очи звездные.

Опалился, было, на него князь немилостью, да только рукой махнул: какой, мол, спрос с больного! Вот и вернулся Егорка домой. К князю на коне, а от князя – на одре.

…

Минули, как сон, дни морозные – думы печальные. Полегчало весной Егорушке. Поднялся он на вечерней зорьке с одра, вышел из дома – сердце сильнее забилось. Благодать-то какая! Приласкало солнышко землю, и ожила она! Напитала корни дерев и трав своими соками! И все вокруг преобразилось! Зазеленело! Расцвело!

– Не все – зима, не все – печаль! – подумал Егорка. – Есть в жизни радость! Тихая, чистая и безгрешная! Видеть красоту мира, и радоваться о ней! Вот ведь и цветочек малый в траве радует. Прежде и не заметил бы его, в былые-то дни… А теперь он, как родной, к сердцу лаской льнет… После одра-то болезного все по иному видится.

Звонкий девичий голос затянул вдали песню. Заслушался Егорка. А тут и матушка его от Всенощной идет. Увидела сыночка, всплеснула руками:

– Никак встал ты, Егорушка! – глянула сыну в лицо, коснулась рукой его золотых волос. А у самой слезы радостные из глаз. – Неужто впрямь черная немощь тебя оставила? Умолила я за тебя Пречистую! Обед дала: коль полегчает тебе – пойду я на Богомолье в Мирожскую обитель, да благодарственный молебен отслужу.

– Вместе пойдем, матушка! – Егорка обнял мать. – Здоров я нынче. Прошла зима – минула печаль.

А песня девичья все лилась и лилась вдалеке, над пашней, над лесом, над рекой – дивная, светлая, весенняя.

– По сердцу ли песня? – спросила мать. – Это Лушенька поет. Ильи Васильева дочка.

– Луша? – удивился Егорка. – Та, что с котятами нашими играть приходила? Так она же махонькая совсем! Не слышал прежде, чтоб она так пела!

– Была махонькая, все с котятами играла. – Улыбнулась мать. – Да за осень подросла. А за зиму и вовсе расцвела. Невеста! Вот на святого Егория позовем мы Васильевых в гости, на именины, сам и увидишь, какова она стала.

– И дядя Егор приедет?

– Приедет, должно быть, тебя проведать на Праздник. Уж очень он о тебе печалился. А к Лушеньке ты присмотрись, сынок. Если по сердцу придется – благословлю.

…

День в июне долог, а вечер светел. Дорога не пылит. Дышится легко, сладко от луговых цветов. Придорожные травы прохладная роса укрыла. Хорошо Егорке вечером идти! Вечер, ночь, да утро – в пути. В полуденный зной – отдых. Ни зверя, ни лихого человека он не боится – не тронут! Благодать на нем особая, что паломникам, в путь шествующим, от Господа дается. Идет Егорка в Мирожскую обитель, святой обет выполнять за матушку свою. Хотели они вместе пойти, да все недосуг родимой; заботы одолели. Все подождать сыночка просила. А у Егорки душа не на месте:

– Нельзя, – говорит, – Пречистую томить, да долго ждать заставлять. Сказано – сделано! Пойду я за тебя, матушка! Благослови!

– С Богом, сыночек! – благословила мать.

Долго крестила его вослед, да вздыхала:

– Вот ведь, всем хорош сынок! Ни умом, ни статью не обижен. И сердце доброе. Да все никак свою долюшку не сыщет. У отца-то – полный ларь камней драгоценных! А сыночку тот ларь не в радость, а в тягость. Не Егоркина это доля – богатство хранить да видом его услаждаться. Отпустила его с братом Егором к князю… Думала, там сынок свою долю встретит… Да нет, не вышло. Зачах он на княжьей службе. Едва живого домой привезли. Присмотрела я для него невестушку в утешение… Да и тут Егорушку доля обошла. Не по сердцу он пришелся Лушеньке-певунье.

Мать вспомнила, как за праздничным столом на Егорьев день Лушенька чуть скользнула взглядом по лицу сына… чуть ресницами повела… да и отворотилась от него. Не прозвенела между ними струнка тайная. Не всколыхнулось в груди сердце девичье. А как вошел в горницу братец Егор – развеселый, да разудалый – шапкой об пол стукнул: встречайте, мол, гостя дорогого! Еще один именинник к столу пожаловал! Тут уж Лушенька с сердцем не совладала. Зоренькой ясной вспыхнула, просияла!

Опалила боль сердце материнское. Обидно ей за сыночка стало. Но ведь и братец Егор не чужой. Пусть хоть у него с Лушенькой сладится, коли краса-певунья сама его сердцем выбрала. Погоревала мать в душе, да смирилась. Не стала братцу с Лушенькой мешать. Только тяжко вздохнула по-матерински за Егорушку: «Эх, недоля!»

А Егорка все шел лугами цветущими, лесами дремучими. Шел, да примечал красоту земную. Каждому цветочку, каждому листочку, каждой травинке удивлялся – до чего же искусно их Господь расписал! Вот птичка малая к ногам опустилась – и ее Господь не обидел, грудку ей подрумянил! А другой птичке шапочку белую подарил, с синей каймой. Бабочка на рукав опустилась – диво дивное! Крылья – что небесная лазурь! А облака на вечерней зорьке! А месяц ясный! А звезды на тверди, коим нет числа! Щедр Господь на красоту! 

Долго ль, коротко ль идти? Не миновать конца пути. Добрался Егорушка до святой обители, снял с головы шапку, поклонился земно и помолился Пресвятой Богородице:

– Владычице, приими меня под кров Твой! Избави от всякие нужны и печали!

…

– Куды? Куды охры-то намешал? В разуме ли ты, Матфей? Чай не царицу Савскую пишешь, а Великую Оранту! Все дочиста соскобли, а охру белилами разбавь! Лик чтоб ясный был, строго по канону! А ты, Дионисий, лазуриту подбавь на убрус. Подбавь, да не через край. Всему меру знай!

Кипит работа в иконописной артели! Старый мастер – инок Никита – строго наблюдает за работой изографов. Подходит он и к Егорке, смотрит ласково:

– Почто, Егорушка, ассиста много на рясны изводишь?

– Для красоты, отче! Для славы Божией! – отвечает Егорка. – Ведь канон того не возбраняет!

– Верно. – Улыбнулся мастер в бороду. – Канон не возбраняет. А отец казначей – возбраняет! Мало сусального золота нынче в артели. Бережем его для особого случая. Вот придет заказ Преображение Спаса на горе Фавор писать – а ассиста-то и нет. Что делать станешь? Каким пигментом нетварный свет изобразишь?

Егорка на миг призадумался.

– Так… киноварью, отче! – сказал он, и пояснил: – Премудрость Божия – как заря над миром встает. И лик ее, и персты киноварью по канону пишутся. Софийский свет – он багряный!

Мастер в душе остался доволен ответом Егорки, а вслух сказал:

– Что ж, канону, пожалуй, от киновари обиды не будет. Но все ж ассист побереги, умник. Побереги! – он назидательно поднял указательный палец вверх, а глаза его при этом радостно сияли. Иное говорили глаза: – Не ошибся я в тебе, раб Божий! Есть в тебе искорка святая Софийского света!

…

Давно исполнен Егоркой святой обет, и службы отслужены, и поклоны положены… И милый образ Лушеньки-певуньи уже далеко от сердца отстоит. Домой бы пора возвратиться, отца с матушкой обнять… Да не отпускает обитель. Стоит он в храме – неделю, другую… Ах, как дивны здесь фрески – не оторваться! Тут и заприметил его зоркий инок Никита – иконописный мастер. Подошел к нему и говорит:

– Что, раб Божий, – повел взглядом на фрески, – до сердца твоего, чай, сия лепота дошла?

– Дошла, отче! – прошептал пересохшими губами Егорка. – Как прежде без красоты этой жил – не ведаю! Пока в обитель шел, все на мир Божий дивился. Сердце во мне размягчилось от долгой болезни. Что ни травинка у дороги, что ни стрекозка мимо пролетит – все дивом казалось…

– Так и есть, диво оно. Божиих рук дело. – Согласился инок.

– А здесь, во обители святой… – Егорка обвел глазами своды храма. – Иное открылось мне, отче! Иная красота есть за пределами мира – красота неизреченная! И столь велика сила ее, что все земное превосходит: и радость, и печаль! Кто красоту эту в сердце впустит – сам подобен Ангелу станет! Не умею лучше сказать, отче… Да и есть ли на земле такие слова, чтобы о небесной красоте рассуждать?!

– Там, где слово скупо, – загадочно отвечал инок, – иной язык найдется, бессловесный – то кисть изографа и краски. Желаешь ли языку тому научиться?

– Желаю, отче!

– Добро. Пойдем со мной, раб Божий.

Так и попал Егорушка в иконописную артель. Съездил на поклон к отцу с матушкой благословиться, да и поспешил назад, в святую обитель. Воспрекословил, было, отец поначалу, не захотел его отпускать, да матушка-голубушка заступилась.

– Побойся гнева Божия! – сказала она мужу. – Вспомни лучше, как Егорушку черная немощь томила. Да подняла его Пресвятая Богородица с одра, и под кров Свой святой привела! Пречистой ли перечить станешь? Желает Она сына нашего подле Себя видеть, в святой обители. Там он и долю свою обретет, от Бога данную!

Понурился отец головой, да послушал жену. Понял, что была правда вещая в ее словах. Нехорошо Егорушке без доли на земле жить, с недолей век вековать. Пусть покроет его Пречистая Своей милостью! Отпустил сына с благословением.

…

Пыль столбом пылит по дороженьке! Уноси скорей, путник, ноженьки. Бубенцы звенят, да подковки стучат! Под копытом коней – земля горяча! Человек ли ты или дух лесной – берегись, сторонись, на пути не стой!

То ехал конный поезд Великого князя в Мирожскую обитель. Сам князь с княгинюшкой, да малая свита его. Дивная весть летела из удела в удел! Посетила милость Божия землю Псковскую! Явлена в Мирожском монастыре чудотворная икона Пресвятой Богородицы – Знаменье именуемая! Сказывали, что писал ее не известный мастер, а юный инок или послушник.

Едва олифа просохла, понесли монахи образ в храм освещать. Только водосвятный молебен отслужили – тут и случилось диво дивное, чудо чудное! Излилось от иконы той миро обильное, благоуханное! Сказывали люди добрые, кто с чистым сердцем, да с усердием перед иконой той помолится, да к ручке Пречистой приложится – здрав бывает! И всякое дело доброе, Богоугодное у него после ладится!

Вот и поехал князь с княгинюшкой милости у Пречистой просить. А нужда у них в том была великая. Не давал им досель Господь наследничка – млада княжича. Да и свита княжия от святого дела не уклонилась. К тому времени, кого хвори, кого беды лютые одолели. Пришла, видно, пора бывшим бражникам бесчинные дела оставить, да начать грехи замаливать.

Ехали за княжим поездом и Егоркины родители, с сынком повидаться. Князь богатые дары вез в обитель,  и отец Егорушкин заморский ларец с собой прихватил, в повозке соломой прикрыл. Сам в себе так рассудил: «Коль сынка родного отдал Богу и Пресвятой Богородице, то что ж сокровище-то беречь? Пусть и оно в дар обители пойдет!»

…

Ярко горят медвяные свечи перед образом Заступницы Усердной рода Христианского! Льется с хоров молебное пение: «… Радости мое сердце исполни, Дево, Яже радости приемшая исполнение, греховную печаль потребляющи…» Не Троица нынче, но весь храм утопает в луговых цветах и духмяных травах – это заботливые руки паломниц его убрали да приукрасили ради Пресвятой Богородицы!

Но слаще цветов луговых, слаще свечей медвяных и ладана кадильного – благоухает святое миро, истекающее с чудотворного образа! Стоит икона на особом поставце рядом с аналоем. Кротко смотрят на молящихся надмирные глаза Пречистой. Не на лица смотрят – сердца до донышка зрят! Все ведомо Царице Небесной: все людские радости и печали, думы и чаяния, дела да заботы. Нет для Нее ничего тайного. Знает Она, каков ты есть здесь и сейчас. Знает и то, каким ты станешь завтра, к добру или ко злу воля твоя подвигнется. Коли к добру – укрепит, а от зла отвратит. Всех, притекающих к Ней – милует! Нет для нее чужих, все – родные! От сердца Ее великого – неотделимые!

«Царице моя Преблагая…» – тихо и слаженно пел братский хор. А на чудотворной иконе, из воздетых в молении рук Пресвятой Богородицы все лилось и лилось благоуханное миро.

Умилился князь душой. Влажно заблестели очи его соколиные. Опустился он перед иконой на колени: «О чем просить Тебя, Владычице? – простонало в нем сердце. – Сама все знаешь, все ведаешь. Да будет мне по воле Сына Твоего! И долю, и недолю приму! Благословен Господь от века и до века!»

И за слово княжие смиренное, шепнула ему Владычице Свое слово, тайное! Поднялся князь с колен, молодехонек, просветлел ликом, приосанился. Разлилась заря по ланитам его. Зарделась и княгинюшка, фатой укрылась. Получило и ее сердечко весточку радостную!

А отец казначей более князя рад-радехонек! Так и светится благодушием! Свои думки у него – незатейливые, хозяйские. Прежде, бывало, все он на инока Никиту серчал, что тот сусального золота просит для артели, нетварный свет писать. Да бедна обитель. Где ж отцу казначею одному-то дело поправить? Зато теперь все переменится. Утешит он инока Никиту с артелью его! Паломники дары богатые поднесли: и золото, и каменья драгоценные. Теперь-то изографам Фаворского света будут реки разливенные! Знай, усердствуй кистью!

Разнежился сердцем отец казначей от дум благостных, бороду поглаживает. Тут князь и манит его к себе, спрашивает:

– Скажи, отче, а кем образ сей дивный писан? Хочу я изографу в глаза посмотреть. Вашей ли обители то мастер?

– Истинно так, князь благодетель! – отвечал отец казначей. – Нашей обители инок Николай благодати сподобился! Да вот он и сам идет…

Шагнул князь к иноку навстречу, да и обмер. Глянули на него из-под клобука знакомые глаза с грустинкой. Словно сон далекий припомнилось прошлое.

– Егорка? Ты ли это? – вскричал князь. – Сокольничего моего Егора племянничек?

– Николай ныне имя мое. – Смиренно отвечал инок.

Потупился князь, застыдился:

– Ты прости меня, брате, за давнее… Болен ты был, а я любви тебе не оказал… с глаз долой прогнал.

Вспыхнули глаза инока светом радостным, и ответил он князю искренне:

– От Господа пути человеку исправляются. Через твою немилость, княже, мне милость Божия была явлена. Через недолю – доля открылась: к красоте небесной сердца людей обращать, да мир от зла очищать. И моей-то долюшки, Богом данной, никто у меня не отнимет!