Егоркина доля

— Смотри, Егорка! Вот оно — дедушкино наследство!

Хоть и день ясный на дворе, а в горнице темным-темно при закрытых ставнях. Лишь свечечка-печальница тихо плачет воском на столе. Пламячко дрожит, колышется над открытым ларем. А в ларе том — золото и каменья драгоценные. За столом сидят двое: отец, который еще не стар, и его сын, молодец лет шестнадцати.

— Из-за моря ларец! Дедушка твой его добыл в землях басурманских. Глянь-ка, зверь-то какой диковинный! — отец берет в руки фигурку из драгоценного камня. — На кота нашего похож, только злее да зубастее. А глазищи-то, глянь, огнем горят! Дедушка сказывал, как он зовется, только забыл я. Слово-то непривычное, басурманское! — Вдруг отец насторожился, прислушался: — Что за шум на дворе? Никак гости? — он торопливо закрывает ларец и покрывает его сукном. — О виденном помалкивай, — предупреждает он сына. — Тайна лишних ушей не любит! Дед твой покойный перед смертью велел тебя преемником назначить, ларец соблюдать. Понятно? Иди, а завет помни!

Невесело стало Егорке от слов отца. Вышел он во двор понурый. Невиданная прежде тяжесть придавила плечи. Вот оно что… Страшное сокровище отец хранит! Страшное не оттого, что басурманское, а оттого, что бесполезное. Лежат себе каменья во тьме потаенно — разве это радость? Сейчас отец над ларцом дрожит… А потом он, Егорка, будет над ним дрожать, как Кащей? Горькая это доля, безрадостная.

— Эй, Егорка! Встречай, племянничек!

— Дядя Егор!

Тяжкие думы Егорки как ветром сдуло. Вот радость-то: дядя приехал! Они всегда были дружны, и святой покровитель у них был один, и глаза у обоих одного цвета — темно-карие! Только у дяди Егора взгляд быстрый, смеющийся, а у Егорки — задумчивый, с грустинкой.

Хотел дядя племянника с собой забрать на службу веселую, беспечальную. А служил он сокольничим у самого Великого князя.

— За тобой я, Егорушка! Помнишь, весной еще столковались? А сейчас и осень не за горами. Самая охота! Ждет тебя наш князь-благодетель! Будешь со мной всегда рука об руку! На коне-то ты скачешь, словно ветром поцелован, а как с соколом обходиться, я сам тебя научу!

— Неужто, дядечка?! Сам князь меня ждет?! — Егорка чуть не прыгал от радости, но тут же облачко налетело на его лицо. — А коли отец меня не отпустит? — засомневался он.

— Отпустит! — дядя Егор смеялся глазами. — Против князя не пойдет! Да и не один я приехал, а с каурым другом! Чудо-конь! Подарочек тебе от меня, Егорий! Айда смотреть!

…

Ярко мерцает синеватый огонек лампадки. Маленький да резвый! Ни дать ни взять — пляшет! Того и гляди, оторвется от фитилька! Подмигивает Егорке красноватой искоркой: «Не грусти, братишка! Божья земля и все, что на ней! Будет и у тебя радость!» «Будет ли?» — сомневается Егорка. Невеселые думы томят его.

Четвертый месяц, как привез его дядя Егор едва живого домой и отдал с рук на руки отцу с матушкой. С тех пор так и лежит он в горнице, глядя на святые образа… А ведь было время! Было! Скакал Егорка на своем коне так, что ветру не угнаться! И в руках была сила! И в сердце — отвага! И сокол его слушался! И сам Великий князь к нему благоволил! Да налетели тучи грозные — злые вороны, заслонили для Егорки солнце красное, небо синее… И померкла его радость чистая, иссякла удаль юная… Одолела его немощь черная, непонятная, словно выпил он зелья чародейного… Словно надел вещь заговоренную…

— Что-то задумчив ты стал, племянничек! — пенял ему дядя Егор. — Али не весело тебе на службе у князя? Поберегись! Благодетель наш постных лиц не любит! Неровен час, опалится он на тебя немилостью!

— Эх, дядечка! — отвечал Егорка. — Сегодня — ласка, завтра — опала! Все едино! Рад я был князю служить, да с сердцем никак совладать не могу! Отчего, скажи, любимцы его так плохо живут? Обедню в храме насилу отстоят, а из храма бражничать поспешают! Мужиков бьют, поселянок увозят, малых детей — и тех обижают. А меж собой у них — ссоры да драки! Зависть да наветы! За княжескую милость горло готовы друг другу перегрызть! Что ни шаг — грех да бесчинство!

— Грех-то он, Егорушка, еще прежде нас с тобой родился! — беззаботно отвечал дядя Егор. — И не нам с тобой чужие чарки да увезенных поселянок считать! Все мы по тонкой кромке ходим… Да не кисни ты, племянничек! — Дядя Егор закинул голову в небо, с силой вдыхая разгоряченной грудью холодный осенний воздух. — Вольному воля! Спасенному — рай! — Он натянул узду и, пришпорив коня, взвил его на дыбы. — Мы с тобой — не басурмане, чай! Народ христианский! На то у нас и попы есть, чтоб грехи отпускать! — дядя Егор сорвался в галоп.

— Не попы, дядечка, а Господь грехи отпускает, — прошептал ему вослед Егорка, — за дела добрые да за покаяние усердное…

Не по нраву пришлась Егорке служба у князя. Не пожелало сердце веселия бесчинного, радости нечистой. Запечалился он, закручинился. И вошла в него сила лютая — немощь черная. Надломилась стать молодецкая. Затуманились очи звездные.

Опалился было на него князь немилостью, да только рукой махнул: какой, мол, спрос с больного! Вот и вернулся Егорка домой. К князю на коне, а от князя — на одре.

…

Минули, как сон, дни морозные — думы печальные. Полегчало весной Егорушке. Поднялся он на вечерней зорьке с одра, вышел из дома — сердце сильнее забилось. Благодать-то какая! Приласкало солнышко землю, и ожила она! Напитала корни дерев и трав своими соками! И все вокруг преобразилось! Зазеленело! Расцвело!

— Не все — зима, не все — печаль! — подумал Егорка. — Есть в жизни радость — тихая, чистая, безгрешная! Видеть красоту мира и радоваться о ней! Вот ведь и цветочек малый в траве радует. Прежде и не заметил бы его, в былые-то дни… А теперь он, как родной, к сердцу лаской льнет… После одра-то болезного все по-иному видится.

Звонкий девичий голос затянул вдали песню. Заслушался Егорка. А тут и матушка его от всенощной идет. Увидела сыночка, всплеснула руками:

— Никак встал ты, Егорушка! — глянула сыну в лицо, коснулась рукой его золотых волос. А у самой слезы радостные из глаз. — Неужто впрямь черная немощь тебя оставила? Умолила я за тебя Пречистую! Обет дала: коль полегчает тебе, пойду я на богомолье в Мирожскую обитель да благодарственный молебен отслужу.

— Вместе пойдем, матушка! — Егорка обнял мать. — Здоров я нынче. Прошла зима — минула печаль.

А песня девичья все лилась и лилась вдалеке, над пашней, над лесом, над рекой — дивная, светлая, весенняя.

— По сердцу ли песня? — спросила мать. — Это Лушенька поет, Ильи Васильева дочка.

— Луша? — удивился Егорка. — Та, что с котятами нашими играть приходила? Так она же махонькая совсем! Не слышал прежде, чтоб она так пела!

— Была махонькая, все с котятами играла, — улыбнулась мать, — да за осень подросла. А за зиму и вовсе расцвела — невеста! Вот на святого Егория позовем мы Васильевых в гости на именины, сам и увидишь, какова она стала.

— И дядя Егор приедет?

— Приедет, должно быть, тебя проведать на праздник. Уж очень он о тебе печалился. А к Лушеньке ты присмотрись, сынок. Если по сердцу придется — благословлю.

…

День в июне долог, а вечер светел. Дорога не пылит. Дышится легко, сладко от луговых цветов. Придорожные травы прохладная роса укрыла. Хорошо Егорке вечером идти! Вечер, ночь, утро — в пути. В полуденный зной — отдых. Ни зверя, ни лихого человека он не боится — не тронут! Благодать на нем особая, что паломникам, в путь шествующим, от Господа дается. Идет Егорка в Мирожскую обитель, святой обет выполнять за матушку свою. Хотели они вместе пойти, да все недосуг родимой; заботы одолели. Все подождать сыночка просила. А у Егорки душа не на месте:

— Нельзя, — говорит, — Пречистую томить, долго ждать заставлять. Сказано — сделано! Пойду я за тебя, матушка! Благослови!

— С Богом, сыночек! — благословила мать.

Долго крестила его вослед, вздыхала:

— Вот ведь, всем хорош сынок! Ни умом, ни статью не обижен. И сердце доброе. Да все никак свою долюшку не сыщет. У отца-то полный ларь камней драгоценных! А сыночку тот ларь не в радость, а в тягость. Не Егоркина это доля — богатство хранить да видом его услаждаться. Отпустила его с братом Егором к князю… Думала, там сынок свою долю встретит… Да нет, не вышло. Зачах он на княжьей службе. Едва живого домой привезли. Присмотрела я для него невестушку в утешение… Да и тут Егорушку доля обошла. Не по сердцу он пришелся Лушеньке-певунье.

Мать вспомнила, как за праздничным столом на Егорьев день Лушенька чуть скользнула взглядом по лицу сына… чуть ресницами повела… да и отворотилась от него. Не прозвенела между ними струнка тайная. Не всколыхнулось в груди сердце девичье. А как вошел в горницу братец Егор, развеселый да разудалый, шапкой об пол стукнул: встречайте, мол, гостя дорогого! Еще один именинник к столу пожаловал! Тут уж Лушенька с сердцем не совладала. Зоренькой ясной вспыхнула, просияла!

Опалила боль сердце материнское. Обидно ей за сыночка стало. Но ведь и братец Егор не чужой. Пусть хоть у него с Лушенькой сладится, коли краса-певунья сама его сердцем выбрала. Погоревала мать в душе да смирилась. Не стала братцу с Лушенькой мешать. Только тяжко вздохнула по-матерински за Егорушку: «Эх, недоля!»

А Егорка все шел лугами цветущими, лесами дремучими. Шел да примечал красоту земную. Каждому цветочку, каждому листочку, каждой травинке удивлялся — до чего же искусно их Господь расписал! Вот птичка малая к ногам опустилась — и ее Господь не обидел, грудку ей подрумянил! А другой птичке шапочку белую подарил с синей каймой. Бабочка на рукав опустилась — диво дивное! Крылья — что небесная лазурь! А облака на вечерней зорьке! А месяц ясный! А звезды на тверди, коим нет числа! Щедр Господь на красоту!

Долго ль, коротко ль идти? Не миновать конца пути. Добрался Егорушка до святой обители, снял с головы шапку, поклонился земно и помолился Пресвятой Богородице:

— Владычице, приими меня под кров Твой! Избави от всякия нужды и печали!

…

— Куды? Куды охры-то намешал? В разуме ли ты, Матфей? Чай, не царицу Савскую пишешь, а Великую Оранту! Все дочиста соскобли, а охру белилами разбавь! Лик чтоб ясный был, строго по канону! А ты, Дионисий, лазуриту подбавь на убрус. Подбавь, да не через край. Всему меру знай!

Кипит работа в иконописной артели! Старый мастер — инок Никита — строго наблюдает за работой изографов. Подходит он и к Егорке, смотрит ласково:

— Почто, Егорушка, ассиста много на рясны изводишь?

— Для красоты, отче! Для славы Божией! — отвечает Егорка. — Ведь канон того не возбраняет!

— Верно, — улыбнулся мастер в бороду. — Канон не возбраняет. А отец казначей — возбраняет! Мало сусального золота нынче в артели. Бережем его для особого случая. Вот придет заказ Преображение Спаса на горе Фавор писать — а ассиста-то и нет. Что делать станешь? Каким пигментом нетварный свет изобразишь?

Егорка на миг призадумался.

— Так… киноварью, отче! — сказал он и пояснил: — Премудрость Божия — как заря над миром встает. И лик ее, и персты киноварью по канону пишутся. Софийский свет — он багряный!

Мастер в душе остался доволен ответом Егорки, а вслух сказал:

— Что ж, канону, пожалуй, от киновари обиды не будет. Но все ж ассист побереги, умник. Побереги! — он назидательно поднял указательный палец, а глаза его при этом радостно сияли. Иное говорили глаза: «Не ошибся я в тебе, раб Божий! Есть в тебе искорка святая Софийского света!»

…

Давно исполнен Егоркой святой обет, и службы отслужены, и поклоны положены… И милый образ Лушеньки-певуньи уже далеко от сердца отстоит. Домой бы пора возвратиться, отца с матушкой обнять… Да не отпускает обитель. Стоит он в храме неделю, другую… Ах, как дивны здесь фрески — не оторваться! Тут и заприметил его зоркий инок Никита — иконописный мастер. Подошел к нему и говорит:

— Что, раб Божий, — повел взглядом на фрески, — до сердца твоего, чай, сия лепота дошла?

— Дошла, отче! — прошептал пересохшими губами Егорка. — Как прежде без красоты этой жил — не ведаю! Пока в обитель шел, все на мир Божий дивился. Сердце во мне размягчилось от долгой болезни. Что ни травинка у дороги, что ни стрекозка мимо пролетит — все дивом казалось…

— Так и есть, диво оно — Божиих рук дело, — согласился инок.

— А здесь, в обители святой, — Егорка обвел глазами своды храма, — иное открылось мне, отче! Иная красота есть за пределами мира — красота неизреченная! И столь велика сила ее, что все земное превосходит: и радость, и печаль! Кто красоту эту в сердце впустит, сам подобен ангелу станет! Не умею лучше сказать, отче… Да и есть ли на земле такие слова, чтобы о небесной красоте рассуждать?!

— Там, где слово скупо, — загадочно отвечал инок, — иной язык найдется, бессловесный — то кисть изографа и краски. Желаешь ли языку тому научиться?

— Желаю, отче!

— Добро. Пойдем со мной, раб Божий.

Так и попал Егорушка в иконописную артель. Съездил на поклон к отцу с матушкой благословиться, да и поспешил назад, в святую обитель. Воспрекословил было отец поначалу, не захотел его отпускать, да матушка-голубушка заступилась:

— Побойся гнева Божия! — сказала она мужу. — Вспомни лучше, как Егорушку черная немощь томила. Да подняла его Пресвятая Богородица с одра и под кров Свой святой привела! Пречистой ли перечить станешь? Желает Она сына нашего подле Себя видеть, в святой обители. Там он и долю свою обретет, от Бога данную!

Понурился отец да послушал жену. Как не послушать?! Понял, что была правда вещая в ее словах. Нехорошо Егорушке без доли на земле жить, с недолей век вековать. Пусть покроет его Пречистая Своей милостью! Отпустил сына с благословением.

…

Пыль столбом пылит по дороженьке! Уноси скорей, путник, ноженьки. Бубенцы звенят, подковки стучат! Под копытом коней — земля горяча! Человек ли ты или дух лесной — берегись, сторонись, на пути не стой!

То ехал конный поезд Великого князя в Мирожскую обитель — сам князь с княгинюшкой, да свита его. Дивная весть летела из удела в удел: посетила милость Божия землю Псковскую! Явлена в Мирожском монастыре чудотворная икона Пресвятой Богородицы, «Знамение» именуемая! Сказывали, что писал ее не известный мастер, а юный инок или послушник.

Едва олифа просохла, понесли монахи образ в храм освящать. Только водосвятный молебен отслужили, тут и случилось диво дивное, чудо чудное! Излилось от иконы той миро обильное, благоуханное! Сказывали люди добрые: кто с чистым сердцем, с усердием перед иконой той помолится да к ручке Пречистой приложится — здрав бывает! И всякое дело доброе, богоугодное у него после ладится!

Вот и поехал князь с княгинюшкой милости у Пречистой просить. А нужда у них в том была великая. Не давал им досель Господь наследничка — млада княжича. Да и свита княжья от святого дела не уклонилась. К тому времени кого — хвори, кого — беды лютые одолели. Пришла, видно, пора бывшим бражникам бесчинные дела оставить да начать грехи замаливать.

Ехали за княжим поездом и Егоркины родители — с сынком повидаться. Князь богатые дары вез в обитель, и отец Егорушкин заморский ларец с собой прихватил, в повозке соломой прикрыл. Сам в себе так рассудил: «Коль сынка родного отдал Богу и Пресвятой Богородице, то что ж сокровище-то беречь? Пусть и оно в дар обители пойдет!»

…

Ярко горят медвяные свечи перед образом Заступницы Усердной рода Христианского! Льется с хоров молебное пение: «… Радости мое сердце исполни, Дево, Яже радости приемшая исполнение, греховную печаль потребляющи…» Не Троица нынче, но весь храм утопает в луговых цветах и духмяных травах — это заботливые руки паломниц его убрали да приукрасили ради Пресвятой Богородицы!

Но слаще цветов луговых, слаще свечей медвяных и ладана кадильного благоухает святое миро, истекающее с чудотворного образа! Стоит икона на особом поставце рядом с аналоем. Кротко смотрят на молящихся надмирные глаза Пречистой. Не на лица смотрят — сердца до донышка зрят! Все ведомо Царице Небесной: все людские радости и печали, думы и чаяния, дела и заботы. Нет для Нее ничего тайного. Знает Она, каков ты есть здесь и сейчас. Знает и то, каким ты станешь завтра, к добру или ко злу воля твоя подвигнется. Коли к добру — укрепит, а от зла отвратит. Всех, притекающих к Ней, милует! Нет для Нее чужих, все родные! От сердца Ее великого — неотделимые!

«Царице моя Преблагая…» — тихо и слаженно пел братский хор. А на чудотворной иконе, из воздетых в молении рук Пресвятой Богородицы, все лилось и лилось благоуханное миро.

Умилился князь душой. Влажно заблестели очи его соколиные. Опустился он перед святой иконой на колени: «О чем просить Тебя, Владычице? — простонало в нем сердце. — Сама все знаешь, все ведаешь. Да будет мне по воле Сына Твоего! И долю, и недолю приму! Благословен Господь от века и до века!»

И за слово княжее смиренное шепнула ему Владычица Свое слово, тайное! Поднялся князь с колен молодехонек, просветлел ликом, приосанился. Разлилась заря по ланитам его. Зарделась и княгинюшка, фатой укрылась. Получило и ее сердечко весточку радостную!

А отец казначей более князя рад-радехонек! Так и светится благодушием! Свои думки у него, незатейливые, хозяйские. Прежде, бывало, все он на инока Никиту серчал, что тот сусального золота просит для артели, нетварный свет писать. Да бедна обитель. Где ж отцу казначею одному-то дело поправить? Зато теперь все переменится. Утешит он инока Никиту с артелью его! Паломники дары богатые поднесли: и золото, и каменья драгоценные. Теперь-то изографам Фаворского света будут реки разливенные! Знай, усердствуй кистью!

Разнежился сердцем отец казначей от дум благостных, бороду поглаживает. Тут князь и манит его к себе, спрашивает:

— Скажи, отче, а кем образ сей дивный писан? Хочу я изографу в глаза посмотреть. Вашей ли обители то мастер?

— Истинно так, князь-благодетель! — отвечал отец казначей. — Нашей обители инок Николай благодати сподобился! Да вот он и сам идет…

Шагнул князь к иноку навстречу, да и обмер. Глянули на него из-под клобука знакомые глаза с грустинкой. Словно сон далекий припомнилось прошлое.

— Егорка? Ты ли это? — вскричал князь. — Сокольничего моего Егора племянничек?

— Николай ныне имя мое, — смиренно отвечал инок.

Потупился князь, застыдился:

— Ты прости меня, брате, за давнее… Болен ты был, а я любви тебе не оказал… с глаз долой прогнал.

Вспыхнули глаза инока светом радостным, и ответил он князю искренне:

— От Господа пути человеку исправляются. Через твою немилость, княже, мне милость Божия была явлена. Через недолю — доля открылась: к красоте небесной сердца людей обращать, да мир от зла очищать. И моей-то долюшки, Богом данной, никто у меня не отнимет!