Анфиса. Свадебные хлопоты

                (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 23.
 
Судьба деда моего Фрола – не тихий майский вечер, а уж о женитьбе его до сих пор вспоминают да посмеиваются у нас за семейным застольем.
Анфиса Рекошетова, мачеха Фрола, баба бездетная, пасынка своего любила, будто сама под сердцем носила. Растила на старость себе печальника, на покон души помянника. Была она старых, крепких порядков. Благочестивая – ни обедни, ни заутрени, бывало, не пропустит. И к 1915-ому, когда мужа не стало, а парню шёл аж двадцать первый год (у нас женились в восемнадцать-девятнадцать лет), засвербело в её мозгах, проела пасынку всю плешь за его холостяцкую юдоль, издёргалась вся: мол, кто ж за тебя, перестарка, пойдёт? Девки, небось, перелузгивают: Фролка у Рекошетихи не иначе – порченный. Истрепала всю душечку из-за тебя тоска.
Капля камень точит. Попытав, нет ли у него самого какой любушки на примете, мачеха удостоверилась, что голова у парня забита всем, чем угодно, только не «юпками», он и палец о палец в этом деле ударить не желает, ни тпру ни ну. И Анфиса рьяно взялась за «обустройство Фролкиной жисти». Пасынку даже посидеть на пороге не давала: мол, не след холостым ребятам в дверном проёме рассиживаться, а то ни одна девушка замуж не пойдёт, в дверях остановится.
Перво-наперво озадачила она своих кумушек-соседушек провести дознание: в какой ближней деревне да в чьём дворе девки годов шестнадцати-семнадцати на выданье. Хоть по нашенским меркам пасынок почти бобыль, а всё-таки невесту желаемо не перегулявшую, молодую, красивую и, что немаловажно, работную, ровню будущему мужу. Ведь сельская свадьба – это ещё и определённый хозяйственный акт, приём в семью, в хозяйство, работника и продолжателя рода.
Ни в Игино, ни в Кирово Городище, на Анфисин цепкий взгляд, невесты для её Фролушки не сыскалось. «Все до единой – не пришей кобыле хвост», – перебрав в уме девчат, заключила привередливая баба. А вот верстах в шести, в деревне Волчьи Ямы, сказывали, у Сергея Желудкова, мужика зажиточного, но «бракодела», на дворе водился целый табун девок подходящего возраста (и только один-разъединый сынок).
Волчьи Ямы – деревушка беспорядочная. Как раз о такой и говорят: «Чёрт её в решете нёс да и растрёс». Раскидал он её недалече, по каким-то волчьим ямам, от которых и след простыл. Рекошетиха сыскала в той деревушке родню, на седьмом киселе замешанную. Как не сыскать-то? В наших краях все друг дружке так или иначе родичи. Вот и повадилась она приходить к тем-то сродникам то по делу, а то и не понять зачем. И дневала, и ночевала там. И всё – мимо Желудковой хаты, мимо Желудковой хаты, пока дочек Сергея Лексеича всех до единой не пересмотрела. Сходила и на корогод, на гулянку, в Престол день.
Копалась, выбирала. На Татьяне остановилась. Смекнула, мол, и загвоздки никакой не станет – девка в самом соку – старшенькая, восемнадцать да с хвостиком сверкнуло – пора! Ой, как пора-а! Глянулась ей Татьяна. Как не глянуться-то? Статная, красовитая из себя, крепкотелая, коса пшеничная. Про такую говорят: мол, коня через брод перенесёт. Не смотри, что лицо крупно обсыпано веснушками и радостью, – при её-то конституции – хоть детей вынашивать, хоть в работу (вилами на скирдовке ой как ворочает!). Опять же – покладистая, не языкастая – всё глаза к земи убирает, всё ими, будто тёлочка, похлопывает. Да и рукодельница, сказывают, знатная. Народ ведь зря трепать не станет.
Лучше жены для Фролушки и во сне не снилось! А ольшанки? Так супротив них у Рекошетихи и заговорчик имеется: «Господь всемогущь – истина! Иисус Христос мученик – святая правда! Так я огнём очищаюсь, пятна с тела прогоняю. Вон уходите, красоту мне верните! Ключом запру замок, где слова свои спрячу. Моё дело скорое и верное! Аминь!» Анфиса даже «от сглазу» по столешнице постучала да через левое плечо, за которым чёрт-искуситель прячется трижды плюнула (через правое-то нельзя, любой православный помнит, – за ним Ангел-хранитель стоит).
Рекошетиха, воспитав пасынка с самого малого возраста, полюбив его беззаветно, приняла на себя и материнскую ответственность. К тому же сын, знамо дело, – домашний гость, корми его да пои – тебе же пригодится.
По стародавнему укладу, уж так у нас повелось, родители или люди, заменяющие их, должны подготовить детей к будущей жизни, позаботиться об их браке, сыграть свадьбу.
Свадьба – древнее славянское «свиятьба», «связывание», обряд связывания женщины с мужчиной из другого рода. С течением времени свадьба обрастала множеством ритуалов. До сих пор представляет она собой смесь языческих обрядов и христианских традиций.
К женитьбе и замужеству в деревне вообще всегда относились очень ответственно, всячески осуждая тех, кто не вступал в брак в установленное время. Считалось даже, что люди эти серьёзно нарушают законы крестьянской жизни и обычаи предков.
Почитая Даниила Заточника, у нас смолоду девушку наставляли его речами: «Хорошая жена – венец мужу своему и беспечалие, а злая жена – горе лютое. Червь дерево точит, а злая жена дом своего мужа источает. Злая жена жизнь своего мужа погубит».
Жизнь русских крестьян испокон веку состояла из трёх периодов: расту сам – ращу детей – воспитываю внуков. Православие внушало нравственные основы: «Создавай свою семью. Зарождайте и растите детей своих. Воспитывайте их так, чтобы они позаботились о вашей старости».

                Три родные сестрицы на улицу идут.
                Как сестрица сестрицу успрашивает:
                «Каково тебе, сестрица, за старым жить?»
                – Мне за старым жить – только стариться,
                Только стариться да печалиться!»
                – Каково тебе, сестрица, за малым жить?
                – Мне за малым жить – только век должить!
                – Каково тебе, сестрица, за ровней жить?
                – Мне за ровней жить – всё скакать да плясать,
                Всё скакать да плясать, да таночки водить,
                Да таночки водить, по сговорам ходить.

Слушая сызмалу на гулянках эту старинную песню, девки у нас наперёд знали, что жених должен быть старше невесты на два или три года. Хотя… «суженого и конём не объедешь», «всякая невеста для своего жениха родится».
До 1830 года в России определено было венчать мужчин не ранее пятнадцати лет, а женщин – не ранее тринадцати, но впоследствии Высочайшим указом запретили венчать браки, если жениху нет восемнадцати, а невесте – шестнадцати лет.
Засуетилась Рекошетиха не на шутку, порешила во что бы то ни стало, а на Покров Фролку «окрутить». Она хорошо помнила, что браки не венчаются накануне среды и пятницы; накануне воскресных и праздничных дней; с пятнадцатого ноября по шестое января; от недели Мясопустной (Масленицы) до Фоминой недели (Красной горки); во весь Петров и Успенский пост; накануне двадцать девятого августа и четырнадцатого сентября. Сообщила парню о своём решительном намеренье, чтоб, мол, «не брыкался», был к тому готов, потому как жена – не рукавица, с руки потом не сбросишь.
Понимая, что дело затевалось наиважнейшее, одной его не поднять, не сидела склавши руки, собрала «большуха» немалый семейный «сход». На совет призвала своих многочисленных братьёв, сестриц, кумовьёв да сватьёв. Фролку же до поры до времени спровадили на дела; – ему в том «сходе» участие не полагалось, но и дурью маяться – не след.
Испокон веков созывались на Руси по такому судорожному случаю сородичи. А как же иначе? Дело-то серьёзное – судьба, почитай, решается. Поэтому важно, прежде чем ехать свататься, многое знать: и поведение, и здоровье невесты, и имущественное положение её родителей. За редким случаем крестьянский парень, превозмогая чувство собственного достоинства, женился, чтоб карман починить, брал в жёны неровню. Не зря же бытует поговорка: «Лучше на убогой жениться, чем с богатой браниться». Зачем себе век заедать? По холопу – барин, по Сеньке и шапка.
Крестьянское хозяйство и по сей день отчасти натуральное, а в былые времена чего только не должна была уметь девка на выданье, ведь дом вести – не рукавом трясти. Совать руки в карманы – и думать не смей! Здесь же, на совете, определяли свадебные расходы, прикидывали и барыши – размер приданого, которое могли бы дать за невестой.
 Родословная невесты перебиралась до седьмого колена – а вдруг какое кровное родство сыщется, да пойдут детки убогие, а то и вовсе – перемрут? Немаловажно – трудолюбива ли семья, не водятся ли в невестином роду пьяницы или какие непутящие. Самому же скрупулёзному разбору подвергалась девица: и её внешность, и качества характера, от которых зависели добрые отношения в молодом семействе. Да и раньше ведь строго было насчёт девьей чести. Не дай Бог ворота мужику в девках открыть! Ведь ходит же в миру поговорка: «Не бери жену богатую, бери непочатую».
Хотя… Сказывают, водились среди нашенской молодёжи ещё во времена прапрадедов, прямо-таки сказать, не совсем скромные забавы, сохранить целомудрие во время которых, как мне видится, было не совсем просто. Правда ли? Враки ли? Но перешёптывают, мол, на гулянье, бывало, самый видный парень повязывал на своё причинное место алой лентой бант. А девчата должны были зубами ли, губами развязать тот бант. О вознаграждении за тот смелый поступок могу лишь догадываться… А может, ошибаюсь, потому ни вслух сказать, ни написать не смею.

Досужая Фролкина мачеха Анфиса – не какая-то вам бесполденная Арина – сразу быка за рога! Не стала затягивать и в следующее же воскресенье, помня, что дела будут успешными, коли начаты до восхода, спозаранку, ещё и не зарозовели у Макеевой хаты гроздья белых акаций, снарядила в Волчьи Ямы свахой куму свою Настасью, бабоньку форсистую, а уж языкастую-у! «Не выбирай невесту – выбирай сваху!» Настасья – сватья спорая, вмиг сговорилась с Желудковыми. Будучи сватьей знатной, она не получила ни единого отказа, нет для неё на свете ничего невозможного.
Войдя в избу Желудковых, перво-наперво помолившись на Божницу, поклонившись на все четыре стороны, Настасья спросила хозяина. Сергей Желудков рад-радёшенек, смекнув: ой, неспроста явилась в его дом известная в округе сваха. Следуя русскому обычаю, вступил в изначальный разговор. Глаза его, стариковские, глядели спокойно и мудро.
– Откуда Бог несёт?
– Из дальней сторонушки, дорогой мой суседушко, я нарочно сюда прибыла и, вестимо, не без дела.
– Просим милости, – предложил хозяин Настасье место на лавке.
– Благодарствуем, – продолжала разговор, что гладью вышивала, сваха, -прибыла я к вам по делу, вестимо, по делу, суседушко. Люди добрые сказывают, есть у вас товарец продажный, вот и ладненько, вот и дай Господь вам здоровьица, а у меня есть купец. Сказывают: товар у вас дорогой, хороший, не лежалый. На такой товар и купец нужен богатый. Есть у меня такой на примете – хороший, неженатый.
– Дай Бог, в добрый час, – понимая, куда клонит Настасья, дал согласие на продолжение разговора хозяин. Коли не хотел бы дочь отдавать – и слушать бы не стал, прямо бы и объявил: товар, мол, ещё не готов, или – товар не по купцам. Правда, дочь, известное дело, сокровище чужое. Кормишь-поишь, а всё равно чужому дядьке отдай.
Кашлянув в кулак, поинтересовался Лексеич (для поддержания разговора) и родителями «купца».
– Батюшку Бог забрал, а матушка жива-здорова, твоему семейству кланяется, себе сынка вырастила, а меня ему невесту искать выпросила, – тараторила сваха, – сторонушка наша православная, не басурманская, не венчают у нас без погляду, – запросила позволения приехать с поглядками.
Пока велись разговоры, накрыли стол, а как накрыли, так и принялись за малый пропой, наметили предстоящее дело пока что белыми стежками.

Воротившись в Игино, хоть и изрядно во хмелю, и, смущая благочестивую бабу Анфису крепко присоленными прибаутками, но, сняв с головы подшалок, утерши им распаренное лицо, белую полную шею, сватья с большим толком доложила Рекошетихе, на каких условиях отдают невесту, с каким выводом и приданым. Сообщила и о том, что плевать в потолок да рот разевать особо и некогда – в ту-то пору, а точней, через неделю станут дожидаться родители невесты Анфису с пасынком на «сговорки», свататься. У нас этот обряд ещё «большим пропиваньем» называют.

В условленный день и час колотили сватавшиеся – легки на помине! – в ворота невесты. Заполошный слух, дескать, у Желудковых «пропивают» Татьяну, вмиг облетел Волчьи Ямы. Известия подобные у нас всегда действовали, как огонь на сухие берёзовые дрова. Сбежались – глаза пучат – зеваки-односельцы со всех дальних концов. Из Кривого урынка, а это почти за три версты (откуда только прознала?), отмыв «от бакши» заскорузлые пальцы, поменяв засаленный сарафан на «престоловский» – а гори всё синим пламенем! – прискочила, разрядившись в пух и прах, охочая погулять чёрт-баба Коробчиха. Зашевелилась деревня, загудели парни, зафорскали девчата. Сыр-бор!
Игинские гости, напоминая о данном Желудковыми слове, постучались в нарочно запертую дверь. И пошли «ломать комедь», и разговор зажурчал.
– Кто тама? – поинтересовались из избы.
– Проезжие добрые люди.
– Кого надоть?
– Впустите, хозяйва;, обогреться, с дороги сбилися, перемёрзли, за коромыслами рябиновыми на ярманку ходили.
– Из каких краёв будете? – брякает крючок, Желудковы отпирают двери, впускают сватов, – ну, коли продрогли – выпейте водочки, – подносят полный стакан (и выпить надо до капельки – чтоб комар ножки не замочил!)
– Водка водкой, – угостившись, продолжают гости, – но не об том нынче речь. Как сказывают старики: пей да ума не пропей, и дело разумей, – радеет «командёр» сваха Настасья, а сама вокруг невесты круги нарезает, словно поп вокруг аналоя, с ног до головы девицу осматривает, и промежду прочим всё жениха-то до небес, донельзя, нахваливает, «пыль в глаза пущает».
 Наконец, испросив дозволения у невесты, сваха, шуманув на глазевших, чтоб с мысле;й не сбивали, под руку не лезли, вводит Фрола в избу. У порога стоит приготовленный по такому случаю, для чудачества, «голик» (истрёпанный веник). Сваха Настасья знает, что с ним делать, – прометает им дорожку от дверей до невесты и по этой дорожке проводит Фрола к Татьяне.
…Уж и сладился, было, почин делу, уж и сговорились родные о свадебке (протолковали три часа к ряду), всё бы ничего, да только не удержался-таки Фролка, «отколол фортель», покуражился.
Невесту-то свою он в тот день впервой увидел. (Слово «невеста» означает «неизвестная», «неведомая» и указывает на русский обычай, когда жених мог видеть девушку только на свадьбе. А коли жених неказист, куда бедняжке деваться? Так ничего – в народе говорят, мол, стерпится-слюбится; мужик – коли чуток покрасивше чёрта – уже красавец).
 Вроде, и хороша девка Татьяна, ядрёная ягодка, не обидел Бог здоровьицем, и всё при ней, а только Фролка возьми да положи глаз на её сестрицу Наталью. И когда он только успел её высмотреть? Когда зародилась в нём та страсть, что оказалась сильнее Анфискиных уговоров? Правда, Наталья как вторая из дочерей и на стол помогала накрывать, и гостей привечать. Одним словом – крутилась на глазах, на виду.
 
                – Ой, детинка моя милая, где ж ты был?
                Где ж ты был?
                – А я был-побывал, молодой жены искал.
                За столом дубовым я сидел,
                На хорошую Натальюшку глядел.

А разубранная Татьяна сидела всё это время под полатями, в «куте». Так уж по обряду нашему русскому положено.
Как стукнула, значит, изнутри щеколда, заперли дверь, да задвинули свечу перед иконой, помолившись Богу, уселись за стол. Тут Фролка заёрзал на скамье, как на гвоздях. Крепился-крепился, сидел-сидел, хватил стопку, а скорее – стакан по самый Марусин поясок, смелости насобирал, да вдруг возьми и, всем на удивленье, смешай Рекошетихе козырные карты. Отдайте, мол, за меня вашу чёрненькую! Не знаю, как кличут, но уж больно понравилась.
Аж всех в дрожь бросило! «Вот оно! Не начинай дела, конец которого не в твоих руках. Теперя об энтом конфузе надует людя;м в уши, стыд-то какой, Осподи! – предчувствуя, что все её задумки рассыпаются в прах, вскинула руки, скривила нос удручённая выходкой пасынка Анфиса, – а я-то гадала, к чему бы? Ить какой день рябуха то петухом распевает, то на насесте кудахчет, нет мочи. Так и есть – к несчастью, к ссоре! Как итить на попятную?»
Хоть и знала Рекошетиха, что за двумя зайцами погонишься – от обоих по морде схлопочешь, что кипяток кипятком не остужают, но толк пасынка в бок (готова сквозь землю провалиться, стыдно, хоть давись!) и громким шёпотом давай ломать колья! Мол, растила-выхаживала тебя, а теперь, значит, не указ? Что ж ты морду-то воротишь? Белены сёдни, что ли, обтрескался? Али мозги у тя не в том месте? Дурь всё! Христом-Богом прошу: чепухи не городи, что там может глянуться? Разуй глаза-то – на кой шут, прости Господи, таковская сдалася – лягуха лягухой! От такой-то бегом бежать, криком кричать! Одним словом, билась мачеха за Татьяну смертным боем.
 А потом, что её ещё горше в девке вывело из себя, окончательно уронило Анфисин дух, – не в ряд Татьяне, куда как неказистей: длиннющая, что жердь, худющая-а! Не в коня корм! Глякось, какая ягодка – собаки пужаются! Сухарь постнай супротив булки сдобнай! Слега слегой! Правда, глазищи – в пол-лица! Так и жжёт! Так и ест! Какая-то дикая красота! И коса, не как у Татьяны, – жуковая, но богатая – в земь! И походка лёгонькая – до полу ножками, будто из милости дотрагивается. Не идёт – пташкой порхает).
А во Фролкину душу прямо-таки свет хлынул! Прямо Ангелы в небесные трубы грянули! И когда только успела возыметь над ним девка чародейную силу!
 Догляделся и, само собой, ну норов показывать, утороку не сыскать! Зафордыбачился – не свернуть! И так его уговаривала мачеха, и эдак. И на ушко шепчет, и в сенцы переговорить вызывает, и на улицу выводит. Но не тут-то было! Дал парень мачехе вышептаться, выкричаться и знай на своём стоит – филином хохочет, зубы голит, цветки тростинкой сшибает, нет и нет, ни-ка-да! Покраснел, словно рак, упёрся на своём: «Да чего ты мне всё рот-то затыкаешь? И душу тожить всю истыкала. Уж коли жениться, так только на Наталье! Вот те Бог – из рук её – хоть мёд, хоть яд, а коли Татьяну в снохи хошь – дожидайся, када рак на горе свистнет!» – на том и отрезал.