Малушин дар

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 15.

Побасок, легенд и небылиц, связанных с родами, бабками-повитухами, с появлением на свет необычных младенцев, у нас несчётно. Сколь веков передают, к примеру, из уст в уста вот такое удивительное предание, даже малой детворе в наших краях известное.
Мол, жила-была в рассветные лета в Игино осанистая девка, Малушей кликали. Размякла душечка её, слюбилась она с парнем нашенским. И вызрела про меж них, как ягодка лесная, любовь взаправдашная. Обженились они, как водится. Но тут налетел хищным ястребом, как назло, ворог лютый, то ли половец-степняк, то ли крымчак-растатарин, то ль ещё какой нехристь, а только не стало у Малуши мил-дружка, сложил буйну голову в бою неравном, рухнул, словно дуб подкошенный, постоял за землю прадедов, за свою любушку… На всё воля Божия!
Хотел было ворог и Малушу в края свои чужедальние во полон свести, да только не знал он, что за-ради свободы баба русская костьми ляжет. И кинулась Малуша к Кроме! Возьми – да и утопись! Не хухры-мухры решиться (Матерь Божья!) с разбегу спасть живой звездой в омут, в самую стынь, глубокую глубь, чтоб только не даться в руки людей лихих. А уж, сказывают, бабонька по той-то поре «чижёлою» была.
Легенда эта, скорее всего, думаю я, возникла в XIII веке, когда был создан о русских девушках-полонянках ранний цикл баллад, таких как «Разбойничий дуван», «Красна девушка из полону бежала», которые повествуют о героической, непокорной женщине, попавшей в безвыходное, трагическое положение, но активно борющейся (даже смертью!) с «лютым ворогом» за свою свободу, потому и московские полонянки за своё умение бегать из плена ценились на крымских рынках значительно дешевле.
…Гуртами, табунами вольными пробегали над Игином облака. Зимы да вёсны, словно бурёнки с пастьбы, шли чередой, а вслед за ними, по бездорожью, по краюшку, и года-века.
 Раз пошла как-то игинская баба Катерина в Бо;льший лог, в самые что ни на есть замарашкины просторы, сено сгребать. Дело было в самую высоченную траву, в самый изок (июнь), на Русалью неделю. А кто не знает: неделя эта, что празднуется перед Купалой, самая что ни на есть ворожейная. Колдовска-а-я, аж дух захватывает! А прозывают её, кому как вздумается: и Гряной неделей, и Зелёными Святками, и Русалиями.
 С каких пор праздник тот ведётся? А кто ж про то ведает? И бабки наши по молодости в неделю Гряную корогодились, и прапрабабки. Первое упоминание о Русальной неделе относится к Лаврентьевской летописи, а это аж 1068 год! Конечно, христианское писание не могло не осуждать «бесовские игрища» да «потехи с плясанием»: «…Дьявол льстить, превабляя ни от Бога трубами и скоморохы, гусльми и русальи…».
Хоть на этой неделе бабе и работа не в работу, одни гулянки до утренней зари на уме, даже муж не заперечит (а куда ему деваться-то, чай, соседи занасмехаются, мол, вишь, какой хмырище, не отпустил с другими на пляски-корогоды), но недавно прикупили они с мужем коровёнку (сколько годиков об ней мечтали!), сенца вот прикосили-насшибали. А коли дожди забусят, залындят? И то правда!
И погулять ведь молодой бабе тоже страсть как хочется! Не сомкнувши глазонек во всю ночушку, день на покосе, на жаре промаялась, а к вечеру Катерина уж и в полуболото, к лозиннику подобралась, что на выходе из лога, у самой Кромы раскустился, мягкими волнами расструился.
Чибисы вьются над болотиной, обдаёт запахом валерьянника. Грабает граблями Катерина, значит, себе, не об чём особо не задумывается – в гроб убилась, ухайдокалась, а дойти делянку кровь из носу надобно. Смотрит: что за невидаль такая?! Вся усталь дневная с бабоньки долой. Хоть стой, хоть падай! Виданное ли дело – откуда в цветастой болотной купели ребятёночек взялся? Катерина от удивления даже рот раскрыла!
 Голенький совсем, таращит ясные глазёнки, – ни тебе рубашоночки, ни хоть бы подстилочки под ним какой. А дело уж – на закат, заря спустилась на синь. Солнышко чуть приметной зыбкой в диком тёрне повисло. Луговина вот-вот оросится, да и посвежело к вечере. А он себе, золотой ребёнок, лежит, хоть бы хны – ножонками сучи;т, розовыми губками весёлые пузырики пускает. Катерина пощекотала мало;му пуп, и ну кликать, ну мамку звать. Окинула взором туда-сюда – ни души на весь Божий свет.
Всем известно: баба наша русская по укладу своему жалостливая, и потому нежные, ласковые ключи, дремавшие в её душе, тут же прорвались наружу – не оставлять же дитё малое одно-одинёшенько на ночь в лугах?! Зундявые тучи кровососов вились столбами, комарьё зверело, готово заесть насмерть.
По велению ли совести, из жалости ли обыкновенной бабьей, сняла покосница с себя исподнюю юбку, привычно, по-матерински, закутала огольца. Нащипала из пучка ягодок, что своим ребятишкам по ходу насбирала, накормила малыша. Святая Троица! Лопотливый-то какой! Было, захныкал, а тут и перестал, загулил, закуняркал!
Уж и домой с миром засобиралася, уж и огромный разжаренный шар, поостудившись, за Гороня закатился, откуда ни возьмись – продирается кустами, выступает тут из-под берега – осоку раздвинула – баба. В чём мать родила! Лишь греховно-алые ожерелки вкруг шеи играют, по титечкам – репкам белым – перекатываются. Ноги легки и крылаты.
Баба как баба, только тощая, как селёдка, да волосья мерцают длиннющие, зелёные. А заместо гребня в них цветок папороти воткнут. Бледная-а – капли живинки нет! И глазища чередой синим пламенем переблёскивают, так и жжёт! Приближается, а сама пофыркивает, порюхивает, воздух ноздрями вбирает, скалится. И конопелью почему-то резко потянуло, замашками. И тени какие-то неясные над скирдами заметалися, заперелётывали. И голоса неведомые заперешёптывались.
Катерина – сконфузилась, чуть ежа со страху не родила: затеребила бахрому передника, обмякла ногами. Зашлась духом, словно пьяная в стельку, – вот-вот кондрашка хватит. Остановилась как вкопанная, аж мурашки по спине заползали: «Боже упаси! Русалка-Малуша! Самое время ей объявиться! И знала ж – не след нынче грабли в руки брать! Не зря ж говорят: кто будет пахать в эту неделю, у того скот будет падать; кто будет сеять, у того градом побьёт хлеб; кто будет прясть шерсть, у того овцы будут кружиться; кто будет городить изгородь, вить верёвки, вязать бороны, тот зачахнет и согнётся в дугу. Дети нарушивших Русалью неделю родятся уродами; приплод скота у этих хозяев будет ненормальным. Чур меня! Чур! Эх, и зачем я только из дому нынче вышла!? Попала, как кур во щи», – возроптала в сердцах, мелко закрестилась вусмерть перепуганная баба. Залепетала защитительную молитовку: «Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением» (Купальские дни, кроме всего прочего – это ещё и дни поминовения «заложных» покойников – умерших не своей смертью).
А лоскотуха-то всё приближалась и по имени бабу покликивала. Катерина ей: «Приходи вчера!» – думала нечистую с толку сбить. Ан не тут-то было! Закричать бы во весь околоток, чтобы шишки во бору за Горонями посыпались, да не стало у бабы мочушки, словно у мураша какого.
Метнула Малуша-навка на Катерину жаркий взгляд – видать, отвела ей глаза, слегка хохотнула (при жизни-то кроткая бабонька была, комара не обидит), мол, не кипятись, не пужайся, милая, что ж поделать – сама виновата, что со мной повстречалася, и разговоры разговаривать затеяла: «Экая несуразная! И нечего тарарам поднимать (ай режут?), никакого лихого лиха тебе не сделаю, не змеюка подколодная. И с собой в Крому не позову, и щекотать тебя до смерти нету у меня никакой охоты. Вовсе даже и наоборот – спасибочки за то, что прошлой ночью у Жёлтого с другими бабами вязала ленты-узелки на берёзках, пущала венки со свечами. Видела я, как ты с «относом» за Воронка вашего в Ярочкин лесок прибегала. Это я сняла потом оставленные тобой лапти да хлеб-соль. К душе пришлись мне и онучи, что ты из своей рубахи свостожила. А голос-то у тебя какой, и сейчас песня твоя в ушах стоит, как не сжалиться: «Прошу вас, русалки, мой дар примите, а скотинку возвратите!». Догляделась я, как ты развешивала по деревам рушники да одёжу для русалочьих деток. Но боле всего полюбилась ты мне за то, что русалёночка моего пожалела.
И вот что пришло мне на мысль: а проси-ка теперь, Катерина, у меня чего хошь, – здоровья, денег или чтоб тебя народ знал. Какую правду для себя ищешь? В какой хомут хочешь влезть? Коли здоровья пожелаешь – никакая хвороба тебя до скончания веку твоего не возьмёт и доживёшь до старой старости. Богатства возжелаешь – укажу тебе местечко во папоротях заветное. Придёшь нынче же ночью в Хильмечки, как вторые певуны прокричат, ларчик с червонцами золотыми сыщешь, и не будет дна у того ларчика – бери, сколь примет душа. Ну а коли захочешь, чтоб люди тебя чтили да знали – станешь самой сильной в округе бабкой-повивалкой. Сама выберешь – чур потом не жалься, не попрекай Малушу!»
Уж не знаю, на чём сошлись-стакались Катерина с русалкой Малушей, во что лоскотуха бабу втравила (с ними-то, с русалками, лукавить бесполезно, хлебом не корми – на своём настоят!). Правда ли, нет ли? Разве ж выведешь теперь на чистую воду? Кто ж теперь тот сыр-бор разберёт? Только, сказывают, жила в наших краях повитуха с «лешинкой», такая древняя, что и сама счёт годам своим потеряла. И всем жителям Игино, Кирово Городища, близлежащих деревень (и не в одном поколении!) именно она пуповины завязывала. Ко всему прочему, пожалуй, не только «сповивала», но и, случись что с ребятёночком, бабы бегали к ней, потом к её старшей дочери, судя по всему – и к старшей внучке. Да и сами у повивалки, поди, «ведать» научились, если до нынешних дней пользуются в наших краях молодые мамочки её советами.
А их, советов тех, на каждый случай – прорва! К примеру, чтобы малыш по ночам не колобродил, сладко спал, в любой избе сыщется пучок-другой сон-травы. Возьмёт мамочка ту-то травку, перевяжет шерстяной ниткой (да обязательно красного цвета!) и на пятничной вечерней заре, перекрестив трижды капризника сон-травою, склонится над ушком, зашепчет: «Крестом крещу раба Божьего (и назовёт имя своей кровиночки), спать ложу. Спи крепко, не бойся, а проснёшься, веселись от души. Аминь».
Да это что! Коли уговор-заговор этот не помогал, призывалась более действенная сила. Бралась икона святого, в честь которого крещён малыш, перекрестив ею три раза ребёнка, матушка читала: «На море-океяне, на острове буяне стоит высокий терем, золотой, а в теремочке том Соня-засоня живёт. Она глазки свои трёт, она зевает, всех деток усыпляет. Соня-засоня, помоги усыпить мою деточку, пошли ему крепкий сон и радость в нём. Ключ, замок, язык. Аминь».
Сама-то бабка Катерина, сказывают, коли призывали её на помощь по такому случаю, знала куда более верный заговор. Подкачивая люлечку, бывало, напевала: «Ангел, Архангел, Серафим и Херувим, приходите совет давать, как раба Божьего (имя) укладывать спать. Кроватку качните, ребёнка перекрестите своими крылами, своими перстами. Чтобы крепко спал и горя не знал. Ключ и замок словам моим. Аминь».
Катерина твёрдо верила, что сразу же после рождения над ребёнком надобно прочесть несколько самых важных заговоров, позволяющих избежать пожизненных болезней. Два из них, передаваемые из уст в уста игинскими бабами, дошли и до меня. На что только не способно материнское сердце ради дитя! А уж ради его здоровья не выучить присказки ли, пожелания ли, завета ли – за это всякая соседка осудит!
Покажут мамочке новорожденного, а она тихонечко так: «Встану благословясь, выйду из дома перекрестясь, пойду из первых дверей во вторые, из одних ворот – в другие, выйду в чистое поле и уйду далеко-далеко к морю-Кияну. В Кияне-море белый литой камень, а на нём нет ни ольхи, ни крови, ни опухоли. Так бы и у моего дитятка не тянуло, не болело, ни в суставах, ни в жилах, ни в костях, ни в голове, ни в мозгах, ни в горячей крови. Аминь». А то ещё и вот как: «Летели, летели тридцать три вороны, несли, несли тридцать три камня. Садились вороны на горочку, на горку, под ёлку, под лиственку, под жаркую каменку, под парную баенку. Они брали и снимали лютую болезнь с раба Божьего (имя ребёночка). Летите вороны в чистое поле, спуститесь в синее море, как ключ ко дну».
Занеможется ребёночку, тут матушка места себе не находит, рядит-гадает: что такое с дитём приключилося? Уж не порчу ли какую кто навёл, или соседка, та ещё «змеюка», взглянула косо? Припоминая древние советы (кажется, во все времена у нас то водилось), сольёт она по зорьке через скобку ключевой водицы, умоет ею малыша: намочит грудь и темя, даст глоточек испить. Потом выйдет на улицу, выплеснет оставшуюся водицу в земь и при этом скажет: «Из леса пришло, туда и уйди, а ветром прилетело, на ветер и уйди, с народом прикатилось, на народ и уйди». Глядишь: и полегчает малышу, глядишь: и весело загулит.
Каждый раз, купая моего младшего брата (припоминаю из детства), наша бабуля, наверно, как когда-то её бабушка, приговаривала: «Бабушка Соломонида парила, мыла и заговоры говорила: из одной жилы в другую, в единую жилу. Чтоб не приставали ни уроки, ни присмотры и никакие оговоры. Ни собственная дума не брала, и ни чужие не брали – ни язычная и ни ушная, ни пятная и ни подпятная, ни подошвенная и ни подподошвенная. Аминь».
Какая мамка не знала бессонных ночей, когда у её дитятка резались зубки? И тут не в одном веке пригодился всем, кто знал, заговор повитухи Катерины. Прежде чем его прочитать, в правую руку младенца вкладывали три раза перекрещённую головку проклюнувшегося лука, а затем говорили: «На море-Кеяне, на дальнем острове Буяне вскопан огород. Там лук прорастает круглый год. Лучок-резунец режется без слёз и без боли, раз – и быстро вышел! Так же бы и у раба Божьего (имя младенчика) зубки резались без боли и быстро. Во веки веков. Аминь».
 Детишки, всяк видел, народец пугливый. Чуть что не то – испугался. Раскричался малец, не унять. Так в народной кладовочке заготовлен, бабкой ли Катериной придуманный, дочкой ли её, праправнучкой ли, теперь уж и неведомо, заговор и про тот случай:

По широким полям да по широким долам,
По зелёным лугам да по золотистым пескам,
По быстрым рекам ходил раб Божий (имя малыша).

Как быстрые реки переливаются,
Как золотистые пески пересыпаются,
Как с зелёной травы
Водица скатывается,

Так с раба Божьего (имя) и исполох скатится
С ретивого сердца, с буйной головы,
С кровяных печеней, с ясных очей
Да со всего белого тела.

Пока рассказывала про всевозможные заговоры, знание которых не повредило ещё ни одной матушке, вспомнился и ещё один, говорят, очень древний, от боли в животе. А коли так, уж кто-кто, а бабка Катерина, наверняка, им пользовалась. Трижды перекрестив животик малыша, склоняются к больному месту и, покусывая губами, произносят: «К животику больному раба Божьего (имя) склоняюсь, к боли его прикасаюсь, крепкими зубами вгрызаюсь и через левое плечо отплёвываю. Была сплошная боль – и нет её вовсе. Ключ, замок, язык. Аминь».
Под приглядом бабки-повивалки, под матушкиным присмотром, в рубашонке, расшитой оберегами… так и возрастало-поднималося дитятко.
Кто ж Катерину за эти заговоры теперь осудит? Сама-то она, говорят всё, бывало, упреждала, мол, каким судом судите, таким и судимы будете.