Приобуть, приодеть, так и есть на что глядеть

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 17.

Судя по тому, что в России до конца XVIII века во всех слоях общества по-прежнему носили традиционный, унаследованный от далёких предков, русский костюм, то могу представить, в какой наряд могли облачиться родители моего прапрадеда, к примеру, в такой радостный день, как Крестины первенца.
Как ни старался царь Пётр и его наследники привнести жёсткие реформы в русский быт, однако и одежда, и причёски простонародья почти не изменились. Как не брили благочестивые предки бород, так и продолжали их носить. Как плели на Руси девки да бабы косы, так и продолжали, гладко прилизав волосы квасом, зачёсывать, туго убирать в косы.
«Культура России не есть ни культура европейская, ни одна из азиатских, ни сумма или механическое сочетание из элементов той и других. Она – совершенно особая, специфическая культура, обладающая не меньшей самоценностью и не меньшим историческим значением, чем европейская и азиатские», – отмечал выдающийся историк, мыслитель и литературовед Сергей Николаевич Трубецкой.
Нельзя не согласиться и с философом Николаем Александровичем Бердяевым, утверждавшим, что «Россия – страна старой культуры. В Киевской Руси зарождалась культура более высокая, чем в то время на Западе».

Радость в крестьянской семье, а потому и родители в лучших своих нарядах. Отец, волосы – «под горшок», усы, окладистая борода, – в длинной, из холста или пестряди туникообразной, до колен, «рубе» – рубахе-голошейке, с разрезом, застёгивающимся на левой стороне (а может быть, – в косоворотке). Узкий поясок или вышитый с благочестивыми молитвами кушак, на нём – гребень. Поверх алой, ради праздника, с подоплёкой рубахи – синий кафтан (зипунишко да чуйка – в буден день, в работу). На голове – серый севский колпак, высокий – вершка в четыре, отороченный бархоткой, или шляпа поярковая. (Севск в ту пору поставлял головные уборы во все уголки Рассеи-матушки. Обшивал он, конечно же, и крестьян из соседних земель). Молодой отец в новых, завязанных на гашник (шнурок) холщовых портах, в лаптях с онучами из сермяжного сукнеца.
Онучи – неотъемлемый традиционный элемент русской крестьянской одежды. Вёрсты холщового или шерстяного полотна шириной от тридцати сантиметров до полуметра ткались крестьянками для обмотки ног от ступни и голени до колена (при ношении с лаптями). А для того, чтобы онучи не сползали, удерживались на ноге, изворотливый крестьянский ум придумал их подвязывать к ноге поворозами или оборами. Изготовляли их (вязали или плели) из верёвки или податливого липового лыка. Так как поворозами чаще всего пользовались в будни, то скорее всего, отец моего прапрадеда обвил или обвязал крест-накрест свои онучи белыми или даже красными оборотами.
От онуч пошли существующие и поныне портянки. Вспоминается, что дедушка мой, мамин отец, прошагавший во время Второй Мировой через всю Европу, до самого Берлина, в солдатских ботинках с обмотками, долгое время ещё не мог сменить их на туфли… всё сапоги да сапоги с портянками.

Молодая матенка тоже приоделась, вынула из сундука свои любимые наряды, в которых и замуж, и в Престол-день, и на гулянку – именины-крестины, и в гроб… а не то – и дочери передать.
Обряжаясь, вспоминала, как готовила ей матушка, мастеровитая искусница, приданое. Как шила сорочку: рукава с гладкими ткаными полосами; из тонкой, хорошо отбеленной материи лиф-«обнимку»; из домотканой холстины, что погрубее, кроила исподнюю, нижнюю, часть рубашки.
Готовила матушка приданое, дочке – радость: за желанного посчастливилось пойти, а у родимой всё-то глазоньки на мокром месте. Ну, так не зря же толкуют: «Бабы каются, а девки собираются». Вздохнёт маменька, только и скажет: «Э-эх! Милая-а! Замуж-то – не напасть, замужем бы не пропасть!»
 Может, не даёт ей покоя день тот злосчастный, а вернее, ночь? Как венчаться-то они с любушкой надумали, кинулись барину в ноги: так, мол, и так. И согласился, вроде, нехристь, даже поплину на юбку прислал. Только как свечи-то загасили… уж и в светлицу молодые собрались, прислал за ней, приказал явиться, мол, постель ему постелить… Э-эх, да что теперь вспоминать, только душу рвать!
Не забыла матушка и про ватную шугайку: «Во чужом-то дому завсегда холодно, студёно. С отлетевшими радостями станет кофтёнка моя от тебя мороз-то отгонять-«шугать».
Одевалась молодая маменка, любовалась алыми, продёрнутыми у ворота и на рукавах у запястья ленточками-«вздержками». Старалась матушка, всё чтоб в оборочку, всё чтоб покрасивше.
Скажет, бывало: «Хочешь, сверху на сорочку сарафан надень, хочешь – синюю клетчатую юбку-панёву». Мастерили её из трёх несшитых полотнищ, скреплявшихся на талии пояском, украшенных по подолу нашивками из цветного «красного тканья» и узорной тесьмой домашней работы. По необходимости, во время ходьбы, работы, углы панёвы – «разнополки» («растополки») подворачивали и засовывали за пояс, носили «кульком», чтобы не мешали. «А сегодня, в праздник, – решила бабонька, – возьму вот да подоткну её!» Видно, вздумалось ей похвастаться богато вышитым подолом рубахи.
 Правда, в сундуке есть и «глухая» панёва с «прошвой». «А на Покров, коли покрасоваться полным нарядом вздумается, обряжусь разом и в то, и в другое!» – порадовалась молодка. В сундуке-то ещё и глухой сарафан – шушун припрятан. Матушка, помнится, говаривала: «Детки возрастут, годики отлетят, как молодкой кликать перестанут, как поредеет коса, тут и сгодится».
Затянет бабонька на сарафане повыше, под самую грудь, тютелька в тютельку, широкий пояс с зашитыми в него куриными косточками («чтобы вставать с петухами»), сверху – душегрейку, «душу прикрыть». Накинет богато украшенный красно-чёрной вышивкой: и «росписью», и «крестом», и «настилом» передник-запону и примется голову убирать. На виски приладит рясна. Косу – под шерстяной платок, который охватывал подбородок и шею, а узел завязывали высоко на макушке, а то – под сетчатый повойник-«верховку».
А дальше – стёганную из холста, пропитанную для твёрдости конопляным маслом или молочной сывороткой кику (кичку-«роги»). Обращённый рогами вверх месяц – древнейший символ женского рода, вспомним неолитических «венер», рогатую египетскую богиню Исиду. Кроме того, по мнению предков, рога обладали огромной оберегающей силой. Женщине, особенно молодой матери, это жизненно необходимо. Исстари у нас ведётся обычай: недавно родившая, выходя из дому за ворота, выставляет впереди себя рогач, ухват. Упоминается об этом головном уборе и в свадебной песне-плаче:

                …Больно страшно показалося,
                Ужасно да приглянулося:
                На мосту-то на калиновом
                Сидит старая кика, шитая…
                …Отгоните вы кику белую
                Со пути, со дороженьки!

Можно принарядиться и в крылатую «сороку». (Головной бабий убор, из того же рода, что и кичка: волосы стягиваются сдерихой на затылке, и «сорока» прикрепляется сзади крыльями, лопастями; иногда спереди размещается ещё и жемчужная подвязь). Поверх «сороки» – снизанный из бисера «позатылень». Сказать, что нагромождение это очень красиво, было бы сомнительно, но то, что это самый богатый убор – уж наверняка.
А коли сама себе в этом уборе бабонька не глянется, коли Пасха, Престол день или ещё какой большой праздник на пороге, так про тот случай и кокошник имеется. Каждый раз, бывая в Русском музее Санкт-Петербурга, надолго задерживаюсь у коллекции русского бисера XVIII – XIX веков, в которой особо выделяются несколько чудных головных уборов орловских крестьянок. Среди них – великолепные, шитые бисером кокошники – народный головной убор русских женщин, в виде опахала или округлого щита вокруг головы. Следует заметить, что сам по себе кокошник не прикрывал волос, он был лишь украшением на основном головном уборе.
Незамужней девушкой, в златокудрые денёчки, позволяла матушка моего прапрадеда лишь частично прикрывать волосы, оставляя непокрытой макушку. Подвяжет, бывало, полотенце – и на работы в поле, по двору.
Имелось у неё что и понарядней – налобень, золотуха. Маленькой девочкой носила она на лбу простые матерчатые тесёмки. Налобень – годков с семи и по самое венчание. Каждый год в подарочек к Роштву мастерил для неё батюшка из твёрдого луба (из липы) новый обруч (по головке). А уж потом старалась она сама: обшивала поверху холстом, крашенным в небесный – под глазки. По полю налобня – переплетение нитей зелёного, жёлтого, красного и голубого бисера. Иногда с боков, над висками, прилаживала висюльки – металлические погремушки, а не окажись они под рукой, так можно и пушистые, крашеной шерсти шарики привесить. В её девичьем ларчике или лубочном сундучке можно сыскать и золотуху, да не одну. На самом деле это – тоже налобник, только мягкий. Спереди расшивался он бисером, а с боков – ленты или шнуры, завязывающиеся сзади головы. Спереди прилаживала бахрому, что каждый раз привозил ей батюшка на Покров с Кромской ярмарки.

                …Да пошёл он по торгам да по лавицам,
                Да он купил ей башмачки зелен сафьян,
                Да купил ей чулочки одинцового сукна,
                Да одинцового сукна да холмогорского шитья,
                Да он купил ей атласу и бархату,
                Да он купил ей серёжки во чудны уши,
                Да он купил ей ожерелье на белую шею,
                Да он купил ей повязку на буйну голову…
 
Полотенце, которым повязывали голову, выбиралось длиннее обычного, для умывания. Это льняная полоса, обматывающая голову наподобие чалмы. Но совсем не так, как делали это на востоке. Полотенце сворачивалось в четыре ряда вдоль и укладывалось на лоб так, что концы шли назад, где переплетались и потом – опять вперёд, здесь концы закладывались так, что затканные части попадали вперёд и по бокам. Так повязывали голову вятичанки с самой древней древности, когда волосы ещё в косы не убирали. А как начали плести косы, то и придумали украшения для них: косник да нанку. Первое украшение – жёсткое, второе же – кусочек грубой ткани, расшитой бисером. Можно, конечно, косу и жемчугом унизать, да где его крестьянской девке взять-то было? И во сне не пригрезится.
Девушкой, как невестилась, в годики невозвратные, когда на сердце распускались одни сирени да черёмухи, слыла она пригожей. Скольким морочила голову своею любовью, сколько парней из Кирово Городища, из Игино за нею увивалось, на кулаки сходилось! Бывало, на летний Сергов день набелится, нарумянится, выйдет за ворота, разряженная – рубашечка тамбурная, серьги в ушках крупнющие – по полфунта, сядет на лавочку, станет конопельки полузгивать, а парни туда-сюда вдоль по улице с гармоней, туда-сюда похаживают, шутками её подзадоривают, сущая казнь!
А вот слюбилась до чистых слёз с Андрияшкой… Как покатились Святки, хоть и в холщовом платьице, в шубёнке ношенной-переношенной, а плеснула лён-синева глазищами, так и приворожила, так и скосила парня своею золотою косой. Матерь Пречистая! И где взяла только девка такие ниточки, чтобы крепко-накрепко ими парня привязать. Съезжали на салазках на Маслену с Мишкина бугра, душа у парня к ней так и льнула, во все глаза на её сусальную красоту смотрел, всё подсолнушками да семечками гарбузными угощал, в ладошку подсыпал.
Пойдёт, бывало, девка к проруби на Крому, бельё полоскать, или под Поповку на родник с ведёрками да коромыслом, а он – тут как тут. Возьмёт ли грабли, кубан с окрошкой да в Плоцкую лощину покосы ворошить, и там – Андрияша. И всё тратится ухажер, всё норовит с каким-никаким, хоть пустяшным, а подарочком. То пряников печатных, то «конфектов» преподнесет. То с гребнем кленовым, а то и с серёжками, с колечком припожалует.
Ну, долго ли, коротко ли, а всё ж таки вышел срок и сплелась их судеб вязь, и закрутилось жизни колесо… А там подступило и буднее прозрение.
 
Главное замужней («мужатой») – волосы убрать, спрятать, под косынку ли, подшалок или повойник – без разницы. А чтобы волосы оставались покрытыми существовала даже специальная молитва: «Пресвятая Богородица, покрой головушку красным платочком, златым подзатыльничком». Жених накидывал своей избраннице на голову покрывало и делался таким образом её мужем и господином.
По стародавним поверьям человеческий волос обладает мощнейшей магической силой. Отдадут девку замуж, станет она жить во чужой семье. И чтобы не накликать несчастье на мужниных родичей, не имела она права до самой своей кончины «опростоволоситься» – показаться на людях с простой, непокрытой головой (если не колдунья). Как и не могла не подпоясаться, не смела быть «распоясанной» – распущенной.
Наряжаясь, не забудет бабонька и рябиновую «ожерелку». Покопавшись в резной шкатулке, вынет и пару бус, и доставшийся ещё от бабки гайтан.
 
Для младенчика наготовила она рубашонок, сработанных из самого тонкого, знатно выбеленного домотканого полотна. Чтобы уберечь дитя «от сглаза», на вороте, защищающем шею, на подоле, касающемся ножек малыша, а главное – на рукавах (руками в будущем ему и пахать, и лес валить, и строить, и косить), вышила молодая мати древние солярные символы, свастики. Оберегам этим испокон веку на Руси приписывалось обладание магическими силами. Красуются они и на её, и на мужниной рубахах.
 Приготовила мамушка для дитятка и медные подвески-бубенчики. Такие штучки чаще всего располагались у пояса, иногда – по несколько штук слева и справа. Привешивали их на длинную нитку, ремешок или шнурок таким образом, чтобы при каждом движении слышался звон. Бубенчик, знала каждая девчонка с младенческих лет, отпугивает всякую нечисть. К тому же помогает приглядеть за ребёнком.
Не упустила, приготовила бабонька и для крёстных подарочки (сама расстаралась, ночами не спала: «Ну как не по душе придутся?») – полотенца, расшитые новомодным «списом». Шитьё это появилось в нашей губернии в XVIII веке в среде крепостных крестьян. Схемы рисунков «списа» облачены причудливо стилизованным животно-растительным орнаментом.
Развернёт молодка рушники: на одном – древо жизни, на другом – птица-пава. Цвета сочные – красный да синий, но всё больше красного. Только дорогим людям в подарок. Сегодня – крёстным сына новорожденного. С глубоким духовным смыслом, который и сердцем не объять, видимым только внутренним зрением, рушники-подарёнки: красный – цвет жизни, синий – цвет неба и воды, тех начал, что поддерживают жизнь.

Ненапрасно не спала пращурка моя ни долгими зимними, ни пугливыми (только смерклось и тут же рассвет) летними ночами, – клала поклоны перед божничкою; урывками, в короткие передышки меж тягловыми работами вышивала обереги на рубахах домочадцев, на рушниках, скатертях и наволочках.
Прапрадед мой Андриан – из малых мира сего. Сын крепостного крестьянина, холоп генерал-майора Зиновьева, работал, как вол, премного хлебнул горюшка на своём веку, но не раз выручали его матушкины православные молитвы да старорусские, слаженные родительской любовью, обереги.
Мужчины рода моего невысоки ростом, но сильны и крепки, коренасты, «кряжисты», как говорят в нашей местности. Помилуйте, как не быть прапрадеду Андриану сильным? Крестьянин с малых годков при земле, а она хилых да слабых не любит. Спозаранку впрягайся Андриан в ярмо: на барина паши-коси, свой клочишко (коли посчастливилось иметь) тоже ухода просит. Деток – куча мала, попробуй сдюжить!
Вот опять с чердака притащили старую колыбель – баба довесочек, мальчонку, принесла, Иваном нарекли