Как душа да с белых грудей выходила

                (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 20.


В самом конце XIX века прабабка моя Акулина, жена Ивана Андрияхина, родила сына Фрола, будущего моего деда. Видимо, как и многие другие крестьянки села Кирово Городище и деревушки Игино, выхаживая многочисленную детвору, работала она в экономии барыни Марии Николаевны Соковниковой в качестве домашней прислуги.
К этому времени у села насчитывалось уже несколько владельцев, кроме упомянутой барыни Соковниковой – и наследники графа Александра Васильевича Бобринского, и Владимир Демьянович Закржевский.
Всё бы ничего, да, успев обласкать мальчишку лишь граммулечкой тепла, не поставив Фролушку на ноги, упокоилась Акулина, покинув юдоль земную, отправившись, видать, бабочкой-белянкой в сенокосы на Божьих лугах… Так распорядилась слепая судьбина её.
На старинном Кировском погосте, сразу справа от входа, где испокон веку хоронили мою родню, есть и могила моей прабабки. Только сыскать её уж нет никакой возможности.

                …Здесь кость на кости, среди них – мои предки.
                Век с веком сплелись, перепутались ветки,
                Замшели кресты, и сровнялись могилы
                Деревни моей, моей родины милой.

Погребальный обычай в наших местах за века почти не изменился. Во все времена он способствовал через сплочение в горе, преодоление несчастья, разделение потери усилению чувства близости со своей семьёй, родными. Похоронный обряд нёс идею исторической связи живых и мёртвых, непрерывности жизни и чередования поколений. Нигде в мире, кроме России, погребальный обычай и обряд не выработался до такой глубокой, можно сказать, виртуозности, которой он достигает у нас; и нет сомнения, что в этом его складе отразился наш народный характер, с особенным, присущим нашей натуре мировоззрением.
 Не раз приходилось мне участвовать в похоронах моих земляков, поэтому могу в подробностях рассказать о трёх скорбных днях в доме прадеда Ивана Андрияновича.
Представляю, в каком отчаянии находился прадед мой, оставшийся с кучкой малолетней детворы на руках. Не зря же говорят: «На что корова? Была бы жена здорова!» Но, как бы ни одолевало его горе горькое, надо было превозмочь, унимая слёзы, по православному обычаю проводить жену в последний путь. Хоть и велико несчастье, а рядом не ляжешь. Скрепись и терпи.
 
…Рассовали голосящих ребятишек по людям. Подоспели кликнутые тихие безответные старушки, те, что в точности знают, что и как в этот скорбный час надобно исполнять. В хате зажгли лампадку и свечи, которым гореть, не гаснуть до самого выноса гроба. Выставили в сенцы склонившие головки цветики-гераньки. Лепестки их закапали, было, слёзками на замусоленный годовалым Фролкой подоконник.
Попричитали бабки, конечно, как о такой молодой не поголосить? Вскрикнули, взвыли и тут же захлопотали – время поджимает.
Перво-наперво надобно свершить омовение. Настелили они на полу ржаной соломы, поближе к порогу. Хлопотали споро – сколько покойников на своём веку обмыли – наловчились. Обмыли усопшую тёплой водой с золой, трижды. При омовении читали беспрерывно, с очерёдностью, «Господи, помилуй» и «Трисвятое»: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!». А как закончили, принялись читать «Послесловие по исходе души от тела».
 Воду бабки наказали вынести вылить подальше, не в сад, куда смотрят оконца, а на задворки, где никто не ходит, в отдалённое место, и посуду – выбросить или снести на перекрёсток дорог. Солому, всю, до сориночки, что под покойницей разостлали, собрали да прямо на подворье и спалили. А как же иначе-то? Ведь каждый знает: и вода, и посуда, и солома в себя силу мёртвую вобрали.
Подкошенный горем Иван всё никак не мог взять себя в руки, ходил туда-сюда по двору, прислушивался к доносящимся из хаты бабьим голосам.
Смерть не спрашивает дозволения, когда придти. Нет того человека, чтобы с горем не спознался. Застало оно врасплох и семью моего прадеда. Спохватились – во что бедняжку на встречу с Господом обряжать? Можно было б в венчальном, да год назад приглянулась дочка старшенькая барскому ключнику Стёпке (и всего годков – ничего, четырнадцать под Семик только стукнуло), а нагрянула сватьёй сама барыня Мария Николавна, как откажешь? И пошла девка – нераспущенный цвет, под венец в лучшем матушкином наряде (правда, чуток повозились – где ушили, где присборили).
Стариков у нас, как повелось издревле, одевают на смертном одре в тёмные одежды, девушек – в свадебное, а женщин – в светлое. И по сей день тот похоронный обряд остался у нас неизменным.
Слава Богу, село наше – рукодельное. Портные – в каждую вторую хату укажи пальцем – не ошибёшься. Сошлись бабоньки и миром справили соседке одёжу. На скорую руку, но аккуратную, чтоб не стыдно было в ней перед Господом предстать.

Одели покойницу, а с гробом, видно, дед Филька завозился – сколь раз на дорогу выбегали – не везут и не везут! Кинулись сразу-то, было, под сарай, а там – доски только осиновые. Разве ж можно для православной домовину-то из осиновых?
Встал убитый горем дед Иван на колени перед лавкой, на которой уложили на время покойницу – лицом к востоку, в руках иконка Божьей Матери, – уронил голову на грудь супружнице, и, обращаясь к ней, как к живой, вытирая рукавом слёзы, возрыдал бедолажный, не желая смириться с её уходом, о том, как дорога она ему была, вспомнил заботу-ласку её сердешную, всю их совместную «жистюшку недолгую».
Всё, о чём мечталось, что снилось и грезилось, разом оборвалось для него и не вернётся ни ныне, ни присно, ни вовеки веков, какие бы горькие откровения не вырывались из его груди, какие бы горючие слёзы не орошали лицо усопшей жены, какими мольбами бы он не молил её.

                Покидает меня, победную головушку,
                Со стадушком солнце красное да со детинками,
                Оставляет меня горюна горегорького,
                На веки-то меня да вековечные!..

Одурманенный болью и горем, кликал он жену свою разлюбезную проснуться, открыть глазоньки, взглянуть на него. Умолял её заговорить, простить ему все обидушки нечаянные: и знамые и незнамые, вопрошал-пытал рассказать, почему так рано ушла, распокинула его с малы;ми детушками, почему не забрала вместе с собой во сыру земелюшку.
Казалось, молча голосили с ним по хозяйке стены, холодом веяло от печи. Кричи не кричи, мужик, воздевай руки к небу, но похороны, как ни крути, требуют печальной сосредоточенности. Подымайся, ступай в поместье, Иван. Смирив гордыню, кидайся в ноги, так, мол, и так, барыня-матушка, не серчай на рабу новопреставленную, прикажи ей гробок сосновый справить, сколь годков, с малых летушек, служила тебе верой и правдою.
…Прохора Тихонова спровадили на Зорюхе за гробом. Пока суд да дело, помаленьку принялись готовить смертную постель. Гроб ведь напоминает обычную постель. В нём есть и подушка, и покрывало. И «домовиной» его называют, потому что считают его домом, последним и вечным, для усопшего. Погребальную подушку у нас набивают разнотравным сеном, а наволочку для неё шьют крупными стежками на живую нитку.
Вернулась из церковной лавки Пелагея, сестрица покойницы, бегала на Поповку к батюшке, а заодно прикупила и чистое, до прозрачности, покрывало, свечи, иконку да венчик на лоб – символ Царствия Небесного. На венчике – Спаситель, Пречистая Богоматерь и Святой Иоанн Предтеча.
Тут и гроб с крестом доставили.

И вскричали хрустально, в один голос, подоспевшие кировские и игинские бабы, приложа правую руку к щеке, а левой поддерживая локоть правой. Заблагодарили деда Фильку, сладившего на веки вечные «знатный дом для суседушки». Позабыли все размолвки свои бабьи, простили все обиды, завспоминали, какая-такая расхорошая была покойница. Посожалели, что не смогут больше видеть свою товарку, ходить с нею вместе на работы, петь-плясать в Велик день на гулянках. Плакали так, как оплакивали на Руси покойников и сто, и двести, и пятьсот лет назад, как горюнились и герои ещё Ипатьевской летописи: «нынъ же, господине, уже к тому не можемъ тебъ узръти, уже бо солнце наше заидены, и во обидъ всимъ остахомъ».
Или как оплакивал смерть своего отца Святой Борис ещё в 1288 году: «Увы мнъ, свъте очию моею, сияние и заре лица моего, бъздро уности моей, наказание недоразумъния моего… Къ кому прибегну, къ кому възьрю, къде ли насыщюся таковааго благааго учения и наказания разума моего! Увы мни, увы мнъ, како заиде, свъте мой, не сущу ми ту, да быхъ нонъ самъ чьстьное твое тъло своима рукама съпряталъ и гробу предалъ, нъ то ни понесохъ красоты мужьства тъла твоего, ни съподобленъ быхъ цъловати добрлъпныхъ твоихъ съдинъ. Нъ, облажениче, помяни мы въ покои твоемъ! Сердце ми горить, душа ми съмыслъ съмущаеть, и не въмь, къ кому обратитися и къ кому сию горькую печаль простерети».

Прежде чем положить тело во гроб, и усопшую, и домовину её окропили святой водой, окатили ладаном. Перенесли в пахнущий сосновой смолой гроб покойницу, головою – в Красный угол. Руки, правая – сверху, уложили крест-накрест, тоненькой верёвочкой связали. Вложили в них молитовку, отпускающую грехи. Перевязали и ноги. Развяжут только перед выносом гроба из хаты. Развяжут-расстегнут по древнему обычаю и пояс, чтобы не мешать душе новопреставленной у незримой черты окончательно покинуть бренное тело и отправиться на Небеса. Не сделай этого, считалось у нас исстари, усопшая не обретёт покоя и может, не дай Бог, повадиться приходить по ночам домой.
У головы, ног и по обе стороны гроба зажгли свечи – чтобы получился крест, напоминающий о том, что душа усопшей переходит в Царство Истинного Света, в загробную жизнь. Опять тихо над гробом повыли, попричитали, мол, как живая, касатка, смотришь, аж дрожью пронизывает!.. И завели почтенные разговоры.
Под табуретки, на которых водрузили гроб, – не забыли по старинке топор-колун положить. Задвинули и бадейку с водой (барыня приказала порошок в ней развести, из заграницы , вроде, привезла. Может, кому и не дала бы, а покойницу барыня любила. Марганцем, вроде, порошок тот прозывается). А к среднему персту правой руки, чтобы «дух дурной не пошёл», чтобы тело дольше сохранялось, привязали медную проволицу, другой её конец опустили в ведро с землёй. Окошки занавесили, двери закрыли, зажгли ещё больше свечей.
На угасшие глаза положили медные монетки. Можно было б и серебряные, да где ж при таком недостатке взять-то… хоть на печи Иван не отлёживался, сучки в потолке не рассматривал. В его бы силах – все парчи-шелка, все драгоценные каменья, жемчуга окатные ссыпал бы в её запону.

Тут и старшенькая дочка подоспела, хоть и на сносях – квашня квашнёй, хоть и нельзя такой-то к покойнице, а всё-таки – матушка, разве стерпится? Как упала на гроб сиротинка, так от него и не оторвать, обгорюнилась – черней головешки. Словно крутым кипятком обдали, словно Христа ради юродивая, всё кричала, надрывалася: «Ой, да на кого ж ты нас да распокинула? На кого ж ты нас пооставила?»
 А как очнулась, уже в сумерках, вспомнила вдруг про гребень липовый. Купил его батюшка в подарок покойнице для пшеничной её косы много лет назад в Дмитровске, на Покровской ярмарке. Полюбился гребешок матушке. Берегла. Надо бы в гроб положить.
Сыскали дорогую безделушку. Положили в гроб под покрывало. Не стерпела дочка, снова вскричала, запричитала надтреснутым голосом, словно завивала венок из горюч-полыни:

                Уж черну голову да я тебе зачесаю,
                Уж кладу я тебе да в праву; руку,
                Уж во праву руку да я белой платок,
                А во леву руку, да я расчёсточку:
                Умываться там тебе да причёсываться,
                А причёсывать тебе да черны; косы;,
                Уж черны; косы; тебе да укладывать,
                Уж укладывать да для моей родненькой,
                Для родименькой да для милой матушки.

Спровадили «тяжёлую» молодку под белы рученьки на воздухи, а к гробу подсела «голосить» старческим тоскливым голосом призванная из Игино плачея-вопленица престарелая – по-детски слезились глаза, зубов спереди – ни единого – бабка Феклуша.
Приходили родичи, соседи. Рассаживались у гроба, набились в тесную избу, и всем им бес передыху рассказывала навзрыд плакальщица о том, как нежданно-негаданно преставилась несчастная Акулинка, какие у неё были предчувствия кончины. В былые-то времена погребение считалось тем пышнее, чем больше видели на нём причитающих. (А вот убиваться по самоубийце не полагалось).
Хоть и запретил в 1715 году Пётр Первый «…непристойный и суеверный обычай выть, приговаривать и рваться над умершим…», прочно, доныне сохранился у нас ещё древний языческий ритуал оплакивания покойника, и не извести его, видно, в наших землях до скончания веку. В древнерусской литературе имелось для него и народное название «вопль», «причитание», «причитати».
Причитания никогда не исполнялись без разбору, разделялись. Во время похорон кричали одни – похоронные (с момента смерти до возвращения с кладбища), а уж другие, поминальные, голосили на третий, девятый, сороковой день после смерти, в годовщины и в поминальные дни на Масленице, на Пасху, Радоницу, в Семик, в Дмитриеву субботу. «Въ Троицкую субботу по селомъ и по погостомъ сходятся мужи и жены на жальникахъ и плачутся по гробамъ съ великимъ кричаньемъ», – свидетельствует «Стоглав».

Чтобы помочь душе в её испытаниях, в храме заказали по новопреставленной Акулине панихиду – «всенощное пение» и сорокоуст, заупокойную службу (обедню) с поминанием усопшей в продолжение шести недель после смерти. Имя умершей записали в годовое поминание – Синодик.
На ночное бдение осталось несколько старушек с мелкими, пожухлыми личиками-картофелинами. Всё-то вздыхали они: «Вот ведь уж и мочушки нет земельку топтать, а Господь не прибирает, а бабу молодую, в самом цвете, – призвал!»
Сходили за дьячком. Ночь напролёт читал он над покойницей при тусклом свете дешёвых свечей рассыпавшийся от времени Псалтирь. Утром его сменил обученный грамоте крестьянин, и чтение Псалтири продолжилось до самого выноса гроба за порог.

        …Расперив широко вороново крыло, выстояла кромешная (разве звёздочка какая моргнёт) ночь. Долог её срок. Почерневший и осунувшийся, словно подстреленная птица, Иван нашёл в себе силы, хоть на душе и в избе одни сквозняки, распорядиться о поминках, сходить на погост, указать «копальщикам» место для могилки.

                Закатилося красное солнышко
                За горы оно да за высокие,
                За лесушка оно да за дремучие,
                За облачка оно да за ходячие,
                За часты звёзды да подвосточные!..

Хлопоча о похоронах, Иван вдруг припомнил, как, расхворавшись, видно, чуяла, что не выкарабкается, задумала жена его собороваться, попросила привести священника из Сергиевской церквы. Исповедалась страдалица, как положено, батюшка покрыл пылающую её голову епитрахилью, возложил на неё руки и прочитал разрешительную молитву, отпустив несчастной все её грехи земные.
Священник, смачно откашлявшись, снова принялся читать молитвы. В заключении, со словами: «Причащается раба божия Честнаго и Святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, во оставление грехов и в Жизнь Вечную», – причастил мою умирающую в цвете лет прабабку Акулину.
Таинство Елеосвящения (Соборования) длилось неимоверно долго. Болезная то откидывалась на подушку, впадала в забытьё, то снова вслушивалась в слова священника, всматривалась пылающими глазами в надвигающуюся мглу. Сначала батюшка освящал елей (деревянное масло) – кропотливо читал над ним молитвы и благословлял, после этого возжёг семь свечей.
Семь раз намоленным елеем помазывал он смертельно хворую и семь раз молился о её исцелении, задувая после каждого помазанья по одной свече. Обострившимся внезапно слухом больная семь раз к ряду прослушала: «Отче Святый, Врачу душ и телес». Раскрыв Евангелие, священник, почитая этот обряд за возложение самой руки Спасителя, которой Господь не раз исцелял болезных во время своей земной жизни, возложил его страницами на голову несчастной.
Батюшка продолжал читать молитвы, а умирающая шептала: «Господи, помилуй!» В заключение Соборования угасающая поцеловала Евангелие, священник прочитал заключительную молитву и вышел из хаты.
Муж, метнувшийся было тут же к умирающей, уже опустившей занавески ресниц, только и успел расслышать: «Положи меня …», и слабеющая, прильнув к его широкой мозолистой ладони, почти впала в забытьё. Так и не узнал бедный Иван последней её воли, не успевшей слететь с её пересохших губ.
Кинулись догонять ещё не скрывшегося из виду священника. И когда душа страдалицы уже разлучалась с телом, совершил он над ней «канон на исход души» – отходную молитву. Ирмосы и тропари читались священником от имени впавшей уже в беспамятство отходящей.
Иван понимал, что сейчас, в эту минуту, душа его жены прощается с телом, на грани тьмы и света, оставляя земное житие, отлетает. До окаменевшей души его доносилось молитва-песнь: «Видя близкий конец своей жизни, вспоминая непотребные мысли, поступки души моей, люто уязвляюсь стрелами совести. Но Ты, Всечистая, милостиво склонившись к душе моей, будь ходотаицей пред Господом». Молись, душа грешная!
 Батюшка сжалился и, чтобы облегчить отходящей мучительные страдания, потрудился, прочитал над ней и канон «Чин, бываемый на разлучение души и тела. Внегда человек долго страждет».
 
Считается, что первые два дня душа преставившегося остаётся на земле, находясь рядом с родными и посещая под сопровождением Ангела памятные ей места, которые притягивают её воспоминаниями. В третий же день Господь повелевает ей вознестись на небо и впервые предстать пред вратами Господними, для поклонения перед Богом.
 «Второй день пошёл, как её не стало. Горе мне горькое! Даже не верится, что я вот тут, на погосте, подыскиваю для неё, касатки моей, место. На веки вечные. То ли жизнь, то ли смерть… то ли явь, то ли сон… И ведь на Светлой Седмице-то подымалась на колокольню, три разочка, как ведётся, трогала колокола. Думала, весь годик никакая хворь не подступится. Спать ложилась – под подушку вечно травки припрятывала, всё, бывало пришёптывала: «Травушка-хмелинушка, сердце исцели. Излечи, муравушка, силу вороти. Как трава иссохнет, так хвороба отпустит. Больше на меня недуги никто не напустит!» «А оно вишь как всё равно обернулось!» – надрывал Иван своё и так разбитое вдребезги сердце, бродя меж сгладившихся ветрами и временем, поросших ягодником, холмиков, меж покосившихся голбцов, ни умом не принимал смерти жены, ни душою, пока не определился с выбором места. Конечно же, он договорился и об отпевании безвременно преставившейся жены своей.
 
Прочли ещё раз «Последование по исходе души от тела», и гроб (ногами вперёд, чтоб покойница видела, куда её несут, но не видела – откуда, и не смогла запомнить дорогу назад), с пением «Трисвятого» вынесли, ни к чему им не прикасаясь, из хаты.
И рванулся за ним Иван, у самого глаза завалились, будто с Того света смотрят. И закричал во след севшим голосом, насколько хватило его мужицкого горя:

                Не спешите-ткось, спорядные суседушки,
                Вы нести мою надёжную семеюшку
                Со этого хоромного строеньица!
                Ты прощайся-ко, надёжная головушка,
                С этим добрым хоромным строеньицом,
                Со малыма сердечныма детушками,
                Ты со этой-то деревней садовитою,
                Ты со волостью этой красовитою,
                Ты со этыма спорядныма суседушками!..

Дожидавший своего часу сосновый крест (будь Иван позажиточней, может, справил бы и дубовый) подхватил кум, Фролкин крёстный, и стал с распятьем во главе процессии. Следом за ним пристроились несущие крышку гроба, и только потом – сам гроб.
Как только «носильщики», подложив самолучшие рушники подо дно, попарно подняли гроб на плечи и усопшую вынесли за порог, следящие за верностью обряда дотошные бабки уселись на лавку, мол, чтобы покойница знала, что место её занято и возвращаться ей теперь уже некуда.
Скукоженный Иван, в окружении своей разнесчастной ревущей детворы и ближних родичей, побрел следом… И понесли на руках его любушку за причитающейся ей долей по цветочному раздолью: через благоухавшее ромашковое поле, через одуванчиковые луговины, через всю деревню, в храм Преподобного Сергия Радонежского, что возвышается на самой маковке Поповки.
 А Иван терзался: Богом он, что ли, проклят? Или проклял кто «в сердцах» из деревенских? Взял и подумал что худое о его касатке меж полуднем и часом дня или меж полночью и часом ночи? Э-эх, кабы знато было об том лихом деле, только-то и делов, что сказать бы «чур тебе на язык» или «типун тебе на язык»…
 Всё никак ещё не верилось мужику, что остался на белом свете один-разъедин с кучкой малолеток на руках. Шёл следом за гробом, словно пронзённый молнией, с обуглившейся душой, и ног под собой не чуял.
Игинская дорога, мягко пружинистая по бокам от прикатанных телегами стеблей ещё незрелого сизого овса и травы, сменилась лентой пуховитой кировской дороги. Пошла на угор, мимо редких, старых, дуплистых осокорей, мимо зарослей цикория, с нанизанными на длинные стебли мелкими, раскроенными на тонкие полосочки, небесными цветками.
Жители Игино и Кирово Городища выходили из калиток, стекались людские ручейки, присоединялись в пути к печальной процессии. Никого не нужно было извещать о времени. В наших краях похоронный обряд совершается исстари в полдень. Раньше полудня и после заката покойного из дому не выносят. Видно, в древнем селении остался на веки вечные незабываем древний культ Солнца, которое должно увести душу покойницы вместе со своим светом на Тот Свет, в безбрежные, строгие, невозвратные дали.

А в засиротевшей Ивановой хате – жалкуй не жалкуй – соседки (сородичи не должны в этом участвовать) принялись под приглядом бабки Феклуши к обязательным делам после выноса покойника. Феклуша прилипла как банный лист, поторапливала, не позволяла особо зазеваться хлопотавшим бабам: ведь уборку в хате и приготовление к трапезе надо успеть закончить не позже того, как опустят гроб в могилу и закопают.
 Перво-наперво вымели земляные полы, начиная с самого дальнего угла и до порога. Накопившийся за три дня мусор собрали и сожгли на подворье. Феклуша прошлась по хате, заглянула даже в самые дальние углы – окурила избу дымом ладана и можжевельника.
И стряпухи принялись готовить поминальный обед. Это не просто еда, это особый ритуал, цель которого – помянуть человека, отдать ему дань уважения, вспомнить о его добрых делах. Каждое действие во время поминок наполнено сакральным смыслом.
Пекли блины, пороли рыбу (сосед Миколай по заре натаскал в омутке карасей), скоблили картошку, растирали в макитре макогоном мак для кутьи.

Похоронная процессия медленно продвигалась на самый верх горы Поповки. Крутые склоны её какой-то досужий кировский мужичок обкорнал литовкой, и встречь похорон две бабы несли беремем сухое сено. Остановились, скинули вязанки, поклонились.
С колокольни Сергиевской церквы над округой плакал-печалился заунывный звон. Страдальчески-отрешённо, закрыв глубоко запавшие глаза, слушал Иван этот звон, певуче и гулко гудевший над Поповкой.
Гроб с телом покойницы внесли в храм и расположили против Царских ворот, ногами в сторону алтаря, а по четырём сторонам разожгли светильники. Родственники приблизились к гробу, прихожане толпились позади. У всех в руках – свечи. Священник приступил к отпеванию, которое состояло из чтения Святого Писания и разрешительной молитвы.
Сначала, было, опять кровь прилила у Ивана к голове, сердце забило жуткую тревогу, взгляд его заметался в поисках хоть какой-то опоры. И вдруг… а может, Ивану почудилось? Он кинулся сердцем к древней иконе (никто в приходе, даже батюшка, не ведал, сколько ей лет). От неожиданного видения перехватило дух – глаза Божьей матери увлажнились, и по щеке её скатилась лишь Ивану видимая слеза. А следом за ней по храму поплыл благоуханный аромат. Послышались песнопения, и скорбь мужицкая, неодолимая, растворившись в запахах ладана и елея, сжалившись, чуть отпустила. За недолгое время отпевания перед осиротевшим успела промелькнуть вся совместная жизнь с любимой жёнушкой, уходящей от него в Небесные выси, прокрутились до мельчайших подробностей все их горести-радости.
И когда уже прозвучали девяностый и сто восемнадцатый псалмы, новозаветные тропари, канон, погребальные стихиры, когда закончилось чтение Евангелия, и священник вложил в правую руку… ту самую руку дорогой его Акуленьки, которой она ласково касалась его бороды и волос ночами, пекла хлебы и качала в люльке детей… батюшка вложил в эту маленькую, но такую щедрую на добро, руку свиток с разрешительной молитвой, которой она отпускается (отпускается?!) в загробную жизнь, душа Ивана захолы;нула от неминучести.
И в это самое времечко, когда слушал он о божественном, почудился ему бесшумный шелест – запорхали двукрылые ангелы, шестикрылые серафимы под самым куполом церквы.
Стоя прямо перед образом Спасителя, словно в полусне наблюдал он за тем, как священник, провозглашая «Вечную память», крестообразно посыпал землёй закрытое простынёй тело жены. Ивану показалось (так он, видно, этого жаждал!): подняло его, закалянелого, оглохшего и ослепшего, невидимой силой до Второго неба, и душа его отлетела следом за душой его несчастной супруги, которую за всю жистюшку грубым словом не обидел, всё лелеял и грел подле сердца. Таскал ей, словно женихался, в страдный сенокос цветочные охапки с душистым горошком да «низки» переспелой земляники на тонюсеньких стебельках тимофеевки.
 «Аки с небеси» видел он, как гроб понесли наружу. И опять завыли белугами кировские бабы.
 А на подходе к погосту попалась навстречу тройка. Барыня Соковникова возвращалась из Кром. Подозвала она Ивана, мол, не тужи шибко, никого не минет сия чаша и ныне, и присно. Все мы в мире и вечны, и тленны. Царствие небесное жене твоей, работна;я она была. И подала горюну денежку. На помин.

 Как прощались у могилы, народ молчал, а как приоткрыли с лица покойницы покрывало, целовали её в чело, снова ахнул. Пискляво заголосили дети, визгляво захлёбываясь, закричали горластые бабы. Иван чуть разумом не сдвинулся, когда всё зарушилось вокруг, когда, казалось, сама земля уходила из-под ног, как опустили гроб в ямину, дышащую сыростью и непроглядной тьмою, как застучали с пригоршнями земли о гробовые доски монетки, чтобы покойница смогла «выкупить себе место» на Том Свете, и чтобы её «не выгнали из могилы».
 И слетела в тот миг звезда моей прабабки с небосклона.

                …Призарыли тут надёжу с гор желты;м песком,
                Накатили тут катучи белы камушки!..

 И зашатались до корней кладбищенские дерева. И загомонили, унизанные очнувшимся вороньем, полуоблетевшие сирени погостного вала. Резкие и пронзительные птичьи выкрики слились в один непрекращающийся грай. И зажалковали сердобольные бабы теперь уже об Иване, о рассыпавшейся в прах его судбинушке: «Ой, лихо! Нешто лёгко половину себя потерять? Энто вам не с горки на санках съеха-ать!».
 Полотенца, на которых опускали домовину, побросали в могилу. А платки, что перевязывали предплечья несших гроб, остались им на память. Прямо у свежего могильного холма потрапезничали на скорую руку, как исстари водится, выпили по стопочке, и вдовец, оставив любимую семеюшку, неразменную половинушку на погосте, позвал всех к себе в избу, на её поминки. Обвёл унылым, застеклянелым взглядом односельчан, поискал глазами, особо пригласил тех, кто помогал с похоронами: обмывал и обряжал покойницу, рыл могилу, нёс гроб, читал молитвы, священника, церковный причт.
 …В то время как поминающие после слов хозяина «Просим разделить наше горе! Хлеба-соли откушать!» занимали места за траурным столом, Иванов кум читал перед Святыми Псалтирь при зажжённых свечах и лампадке. (Прежде чем сесть за стол, во дворе вымыли руки, умылись, утёрлись чистыми рушниками).
 Иван и дети, дальше родичи по старшинству расположились во главе стола. Место рядом с хозяином пустовало. На столе перед ним стояла рюмка с вином, накрытая куском ржаного хлеба. Стоя, все разом, прочли «Отче наш». И, осенив себя крестным знамением, приступили к трапезе. Перво-наперво, сначала для ближних, потом и для всех подали окропленную Святой водой сотовую кутью (коливо) – кашу из зёрен пшеницы, сдобренную изюмом (зёрна – символ Воскресения, мёд и изюм – сладость, которой наслаждаются праведники в царстве Небесном).
 Разлили из кувшинов сыту – воду, подслащённую мёдом, – подали стопы горячих блинов (чтобы паром смогла питаться душа). Первый блин положили на подоконник – для покойницы. Разнесли мёд и кисель, простые крестьянские кушанья, выпили не чокаясь вина. (Все угощения имели и символический, и ритуальный характер).
 При каждом новом блюде слышалось: «Упокой, Господи, душу новопреставленной, прости ей вся согрешения её вольная и невольная, даруй ей Царствие небесное. Во имя Отца, и Сына, и Святого духа. Аминь».
 На протяжении всего застолья вставали родные и знакомые, соседи, просто односельчане, и Иван слышал, какими тёплыми словами говорили о его жене. И речи эти благочестивые согревали промёрзшую душу вдовца. Есть он уже которые сутки не ел – кусок в горле застревал. «Эх-ма!» – хвать кулаком по столу. Слёзы – с горошину – выпил, не чокаясь, залпом стакан. Не опьянел, не взяло. Несусветную, паршивую боль за грудиной невозможно было ни унять, ни заглушить. Даже самогоном.
 Благодарить за угощение на поминках у нас не принято, трапеза, как правило, заканчивается молитвой «Благодарим, Тя, Христе Боже наш…» Блины и другие блюда раздаются «на вынос», чтобы, придя домой, участники поминок ещё раз помянули усопшую со своими ближними.

 Безмолвную ночь (только кое-где сиплое и жуткое «аув-аув!») провёл вдовец сам с собой наедине, смуря;сь, умываясь слезами, с тяжёлым сердцем – земь уходила из-под ног, небо наваливалось, нечем дышать. «Царица Небесная! – опалила мысль, – как она там одна? Не возвернётся ведь, зови – не зови. Сказывают, мол, после третьего дня, значит, нынче, душа моей любушки под приглядом ангелов заходит в поднебесные дали, в полноводное сияние звёзд, в райские обители, созерцает их несказанную красоту».
 Наутро, проснувшись чуть свет, когда с проступивших холмов потёк лёгкий шелест ветерка, когда уже истончались колкие, прозрачные, как обсосанные леденцы, звёзды и выгорел, оплавившись, молодик, Иван со своими ближними, прихватив узелок с едой, вышел за порог, отправился на погост. Пока добредут – развиднеет, настанет черёд «кормить покойницу».
 И казалось ему: не он это вовсе плёлся на Поповку, а вместо него кто-то другой. Хоть моток на шею накидывай, – застыла душа, совсем прозябла, искромсалась, одиноко ей и сиро. Слёзы переросла, а до крепости не доросла. Лицо его туманилось горем сердечным, ещё не выношенным, не изжитым.
 Тогда он ещё не знал ни сном ни духом, что из трёх сыновей, прижитых по православному обычаю – сколь Бог послал, – сможет уберечь только младшенького, с голубиною кожей отпрыска Фролушку; старший и средний, оба-два, не дав ему опомнится от смерти жены, вскорости упокоятся на кировском погосте под суглинистыми холмиками, поросшими «белой хохлаткой», обочь своей матушки, а душеньки их оприходоваются на Тот Свет, отлетят на златые небеса. Мать, поди, в гробу перевернулась бы, узнай, что сталось с её дитятками…
 Правда, к смерти детишек в деревне относились на удивление спокойно, говоря: «Бог дал – Бог взял». В семействе ртов – несчитано, а хлебушка – дотянуть до Святок. Тут и поневоле скажешь: «Коли умрёт, то и слава Богу, что прибрал, всё одно бы пришлось мучиться, голодать».