Отвяжись, худая жисть, привяжись хорошая!

            (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 21.

Когда прадед Иван, усохший и почерневший, полуоблетевший одуванчик, покуковал-покуковал в своей неизменной и долгой печали и наконец-таки, хоть и умел держать характер, прихватив с Божницы родные иконки, прибился на своё куцее осенское счастье из Кирово Городища в примаки во двор игинской вдовицы, жгучей красавицы, Рекошетовой Анфисы, шёл его «мизинчику», сиротинке Фролушке, второй годочек.
Бездетной Анфисе перевалило в ту пору за три десятка, но красота её, словно мальвовый бутон, всё ещё только раскрывалась. Видать, читала, не ленилась она заветный, тормозящий молодость заговор, известный нашим бабам с незапамятных времён: «Старость изгоняю, немощь отвождаю, красу и гладкость привечаю. Чтобы руки рабы Божией Анфисы были гладкие да красивые, и ноги рабы Божией Анфисы были гладкие да красивые, и стан рабы Божией Анфисы был гладкий да красивый, и лицо рабы Божией Анфисы было гладкое да красивое, очи сверкали, власы играли, тело было гибко, и красиво, и для всякого желанно. Аминь. Аминь. Аминь!»
Да и бабонька, судя по убранству избы, была она домовитая.
 
На своём коротком, как и у его матушки, веку дед мой Фрол, хоть и было у него семь понедельников на неделе, успел пожить и при Царском режиме, на его долю выпали и метельные времена двух революций и Гражданской войны, принимал он участие в остатние свои дни и в решении планов первой советской пятилетки. И вся-то жизнь его – суета и неустроенность быта.
О родных, о своих пишу, но и о каждом, кто жил рядом с ними. Ибо все жили под одним небушком, на одном Божьем свете, в одно время. И память моя – и родовая, и о всём племени моём…
В пору Фроловой юности, в лета размытые временем, но не забытые, селом Кирово Городище и деревушкой Игино владели уже родственники государственного деятеля, генерал-адъютанта от кавалерии, в августе 1904 – январе 1905 годов российского министра внутренних дел, князя Петра Дмитриевича Святополк-Мирского, отца литературоведа Дмитрия Петровича Святополк-Мирского.
В центре села, неподалёку от воздымавшегося плечистого белого исполина, приходского храма во имя Сергия Радонежского и Александра Невского, набирало красоту тогда великолепно обустроенное имение. С липовым, вровень с облаками, тщательно продуманным и ухоженным парком, украшенным фонтанами, ротондами и беседками, с раскинувшимся на несколько десятин по холмам и пригоркам шафрановым садом. (После создания в 1845 году плодопитомника в нашей округе начало развиваться садоводство). Вокруг поместья размещались приносящие немалый доход пригоршни рукотворных прудов с пузатым карпом.
Усталую, с разбитыми скотиной берегами, протекающую сквозь века Крому перегородили (непостоянной) плотиной. Рыба, как и фрукты из барских садов, обозами отправлялась в Орёл, Кромы, Карачев, Брянск, Болхов, Ливны, Мценск и Дмитровск.
Поля вокруг Кирово Городища – достаточно пологие, игинские же пашни – всё больше на склонах холмов. По примеру соседа своего Бобринского, обустройством поместья которого руководил выдающийся русский учёный-энциклопедист, живший на рубеже XVIII – XIX веков, Андрей Тимофеевич Болотов, Святополк-Мирские обрабатывали крутые склоны по особой технологии: поля достигали ширины двадцать пять – тридцать саженей и располагались флангом к логам и лощинам, в которые сбегали дождевые и вешние снеговые воды. Урожайность на нещедрых игинских полях заметно повысилась, вырос и слой гумуса. (И поныне в селе Кирово Городище существует ложок, названый в память об Андрее Тимофеевиче Болотове).
Хлопали крыльями, кукарекали вдоль урынков петухи, вроде бы не торопко тикало, копошилось времечко… Но уже к концу XIX века в нашем краю начали появляться островки ведения хозяйства на капиталистический лад.
Правда, Святополк-Мирские распродали часть своих земель, скупили их оборотистые, трудолюбивые хозяева.
А в начале XX века в четырёх волостях Кромского уезда (Кировской, Сосковской, Коровье-Болотовской и Верхнее-Боёвской) затеплилась было новая жизнь – начала развиваться промышленность: семьдесят девять мельниц, шесть крупорушек, десять толчей, девять кузниц, два овчинных завода, пять волночёсок, двадцать шесть маслобоек, в которых из семян конопли изготовляли конопляное масло (три из них – в Кирово Городище и три – в прилегающем к нему Игино). Строились масленицы, и производили они не одну бочку масла в сутки. В больших печах, на противнях, обжаривали чуть растёртые семена конопли, а потом из них при помощи лошадиной силы выжимали масло. Вот где пригодились знаменитые Кировские жернова! Это вам не яички в решете нести – камень для размола семян конопли имел диаметр более двух метров!

Два раза в год до самого 1925 года, на летний, восемнадцатого июля, и осенский, восьмого октября, Престолы, в Кирово Городище шумели ярмарки, или торжки, на которые съезжались крестьяне со всей волости, заглядывали и из соседних.
Престольные праздники у нас всегда гулялись с весельем, без пардону. Собирались на них родичи и добрые знакомые со всей округи загодя, шабашили лишь спустя неделю.
Как положено у православных, с утра в такой день хорошей души человек, не пустодом, отправлялся в церкву, на службу, поставить свечки: всему семейству – за здравие, почившим родителям – за упокой. И пренепременно положить копеечку в картуз тутошнего блаженного, слабого на ум Гараси – с мальства; сам в себе, не от мира сего. Кто не любил послушать божественные стихиры мужичка, прижившегося на храмовой паперти, заблудившегося навсегда в счастливом детстве?
Подаст православный милостыньку и нищим странникам-богомольцам, ощупывавшим костыликами дорогу, повадившимся каждый раз на волостную ярмарку. Подаст и, взявшимся за плечи, проходящим гуськом вдоль рядов нищим-слепцам. Как не подать, коли сквозь заветшалую одёжку явственно проступает свет их обнажённых душ? Уж так на Руси завсегда велось: пятнадцать человек пропитывали одного нищего, а в неурожайные годы – один выживал на счёт десяти.
Сдвинув на затылок картуз, пройдётся селянин по-хозяйски разок вдоль лотков, прикупить, за-ради праздничка, какие-никакие подарочки, пройдётся вторительно. Засвербит, достанет из-за пазухи гаманок: «Чай, не хужей других!» Приглядит супружнице-лебёдке штапельный, в крупный огурчик, подшалок. Покопается в гроздьях стеклянных бус, выберет – зелёные – крыжовинка к крыжовинке – под глаза. Ребятишкам родненьким – глиняные фигурные свистульки, петушков на палочке «лизательных». Мамаше – облитые сахаром жамки. Батяне, опорожнявшему за вечер по два самовара чаю, – снизку маковых баранок.
 Потопчется в мужицкой толпе у телеги с хомутами. Тронет лёзу у облюбованной косы, перепробует на язык для неё с десяток брусков, пока хозяин не начнёт кряхтеть: мол, товарец первостатейный, сколь же можно ковыряться-то?
А ряды торговые гомонят, шумят, от часа к часу раздаются. Продают-покупают, по рукам ударяют! Ежели по правде сказать, и плутни; хватает. Люду понаехало! Страсть Господня! Всех возрастов! И пеньку сбывают, и огородний-полевой продукт, и животину.
И кудахчет! И ржёт! И мычит! И визжит! И тявкает!
Самый радостный – красный ряд! Тут и ситцы цветастые – на аршин наматываются, с треском разрываются, и сукна «казистые» – хрустя-пощёлкивая ножницами нарезаются, и платы расписные примеряются, по плечам, на головки прикидываются, и кушаки, и золотой позумент, и шляпы!
А то вот ещё, наше вам с почтеньицем, – лотки с «конфектами», «жамками», чаем заморским, семечками гарбузными, подсолнушками, орешками калёными, лещинкой да кедровинкой.
Съезжались на Кировскую ярмарку и за славившимися во всей России нашими конопляными намычками – «куколками». Целыми обозами вывозили конопляное лыко из Кирово Городища, а поступало оно и в Орёл, и в Москву. Отправлялась наша пенька по Оке на Волгу – и дальше по всей России. И, если верить старожилам, самое лучшее поставляли за границу, в Англию.
Тёмно-зелёная, закрывающая с головой конопля у нас вымахивала – лес лесом. Сказывают, мол, кировские мужики растили её исключительно на конском навозе. Вот и весь секрет!
Где нынче то времечко? Травой поросло…
 
Рассказывают, привозил однажды брянский купчина на нашу ярмарку обоз с плетёными коробами да глиняными кубанами. Знатный посуд! И – хоть пруд пруди, несчётно! Разложил вдоль заплёванной подсолнечной шелухой луговины. Бабы десятками набирали – молоко в таких кубанах до пяти дён не закисает.
Весь товар в первый же день продал молодец подчистую. Запил-загулял на радостях. Веселился до тех пор, пока по жилам вместо крови самогон потёк, только тогда и успокоился. Нахлебался – и лыка не вяжет, зюзя зюзей. Раскис, сморило его вусмерть пьяненького, придавил сон, словно жернов-камень, он и рухнул – потухший окурок меж пальцев. Кой-как прочухался, вкусно зевнул – ползком-ползком и снова – под телегу, а сундук с деньгами без пригляду кинул.
Старикан наш кировский, дед Кит – ржаной сноп, сундучок тот прибрал, видно, крепко в Бога веровал и совести – не на пятак, а на цельный рубь!
Как проспался купец да хватился дорогой пропажи, подсеменил, значит, мелкой рысцой, старикашка – бельмо на глазу, бородка клинушком – отряхнул о колено картуз и сказывает: «Здравия желаю! Нате-кось, извольте получить в цельности и сохранности. Нам вашего не нать!».
Расчувствовавшись, расщедрился купец – за то, что дед грех не сотворил, со спасибочком отвалил ему аж пять рубликов!

 Кировская волость с волостным центром в Кирово Городище состояла в то время из деревень: Дерюгино, Еньшино, Звягинцево, Игино, Ивановка, Ключниково, Каменец, Катыши, Толмачёво, Цвеленево – и сёл: Должонки, Кирово Городище, Мелихово, Мураевка, Старое Гнездилово.
В волостном центре, в Кирово Городище, в те годы было всего восемьдесят шесть домов, в которых проживали триста пятьдесят один мужчина и триста восемьдесят шесть женщин. А в моей деревушке Игино – и того меньше – тридцать три двора двора, в которых – сто двадцать три мужчины и сто двадцать восемь женщин.
Население Кирово Городища и Игино в основном состояло из крестьян и делилось по разрядам: крестьяне собственники, преданные в казну, разные по купчей земле, вольные хлебопашцы, удельные крестьяне, государственные душевые, государственные подворные и четвертные.
«Ведь раньше-то как велось, – рассказывала нам, детям, бывало, престарелая девяностолетняя бабка Клавдия Орефьевна Савинкина, – Игино – деревушка, почитай, самая бедная в округе, и земельки у мужичков – с гулькин носик. Куды не подайси – леса, пашни барские. А голод – несусветнай! Даже в Престольные праздники пекли пироги из прибережённой к этим дням чёрной ржаной непросеянной муки, щедро разбавленной гороховой мукой.
Почитай, на подножном корму перебивались. Пойдём, бывало, на лог по траву какую – щавель, анис, лебеду – и всё оглядываемся, всё побаиваемся, чтобы на барскую сторону не забрести. Объезчик доглядит, залютует, всю спину кнутом исполосует.
Не приведи Господи как жили!.. Опять же, хату по холодам чем топить? Леса тожить господские, охранные. Хмызничку, и того не собрать. Пойдём с бабами украдкой, ровами игинскими… Насбираем сушняку, перевяслицем стянем, накрячим вязанки, да с бугра на бугор, с бугра на бугор, молчком, оглядываясь во все стороны… Сколь разов и секли, и штрафовали, и в холодную сажали».

Горюшка добавила, конечно, и война с японцем. А тут ещё вороной, чёрной тучей накрыла весть о расстреле мирного шествия к царю девятого января 1905 года в Санкт-Петербурге. И опять зашумел, забунтовал народ на улицах и площадях городов. А как не забастовать-то при таковском житье? Ясное дело, не могли те речи бунтарские не аукнуться и в провинции. Вождь большевиков Владимир Ильич Ленин об этом периоде писал: «Дремлющая Россия превратилась в Россию революционного пролетариата и революционного народа». Хоть и не в столицах живём, хоть и места наши – глубинные, но уже к лету артачились на сходах и наши мужички.
 
                …Товарищи, братья родные,
                Довольно вам спины ломать
                За то, чтоб хозяевам-чертям
                На ваших трудах отдыхать…

А с окончанием полевых работ, с возвращением крестьян-отходников, принёсших не только мятежные вести со всей страны, но и успевших подучиться уму-разуму (небось тоже не стерпели: поднимались плечом к плечу с фабричными да заводскими рабочими на стачки, забастовки), четырнадцатого ноября, на Косьму и Дамиана, волнения в Кромском уезде разгулялись не на шутку: поджигались помещичьи усадьбы, сбивались замки с зерновых амбаров, уводился скот, разбирался хозяйственный инвентарь. Ну, так испокон веку велось: запрягает, долгонько запрягает русский мужичок, а как наконец-таки запряжёт, так и покажет свой норов – и удержу не сыскать.
Перепуганный нарастающим бунтом, – что тут поделать с «распоясавшимся» мужиком! – кромской уездный исправник восемнадцатого ноября скорей телеграфировать губернатору Константину Александровичу Балясному: мол, состояние до того возбуждено, что беспорядок может разразиться по всему уезду одновременно. Дороги непроездные, полицейской стражи не боятся, в подводах отказывают.
В селе Кирово Городище, в имении князя Святополк-Мирского, и в былые годы крестьяне, крутясь как белка в колесе (не лодыри, не шалбёры какие!), подворовывали лес, но раньше свершалось это потайственно, неорганизованно. Двадцать первого же ноября кликнули крестьянский сход и порешили: ни много ни мало – рубить открыто, всем миром, без хозяйского дозволения княжеские леса. Из-за того, что скупой, как Кощей, управляющий Козюлеев всё ходил, пальцы на руке загибал, в силу обычной своей привычки, схитрил (за копейку готов был удавиться), не доплатил крестьянам за работу на заготовке дров, то решили и их поделить-разобрать меж лесорубами.
Дела – не ахти! На переговоры с бунтовщиками отправился староста Фёдор Солодов. Но и ему не удалось предотвратить произвол. «Лес – наш, и рубить его будем мы!» – принялся заправлять делами крестьянин Илья Люлюшкин. К вечеру того же дня за ним явилась полиция, но возмущение его односельчан было настолько велико, что мужика вынуждены были безнаказанно отпустить.
О бунте кировских крестьян сохранилась архивная запись: «В полдень двадцать первого ноября открыто, с песнями, приступили к порубке леса, разобрали пять сажен заготовленных дров. Всю ночь крестьяне рубили лес. Увезли ещё одиннадцать сажен заготовленных дров. В другом лесу его вырубали человек сто. Когда сторож Игнат Воробьёв хотел подойти и помешать этому безобразию, мол, Бога, что ли, не боитесь, у него вышла промашка – Матвей Епихин шасть воробьем, заступил хамовато путь, взвинтился: «Стой, не подходи! Пусть только подойдёт!»
Продолжали беззаконие и двадцать второго ноября. На требование урядника прекратить порубку Илья Люлюшкин, бестия, что не приведи Господь, свернул дулю и давай ругательски ругаться: «Попридержи язык! Накося – выкуси! А ну, ребята, руби колья! Колом бей!» Урядник, растрясая жирок, улепетнул от крестьян – вспоминай как звали. Вот и вся недолга… Так и понятное дело – всякое терпение лопнет. Только двадцать пятого ноября, по прибытии полуроты солдат, порубка прекратилась.
Организованное выступление кировских крестьян подтолкнуло к мятежу и жителей соседних деревень. Под звон церковного набата там и сям созывался народ на митинги, на которых направо и налево костерились богатеи, велись не пустопорожние речи, а извечный, наболевший, разговор о земле, о бесправии крестьянства. Сходки эти, не игра в подкидного, не были безобидными, поскольку смысл их сводился к призыву к борьбе. И волнения разрастались.
 По старопрежним законам для усмирения бунтовщиков прибывали солдаты, налетали и жутко свирепствовали казаки, на конюшнях ими устраивались жесточайшие назидательные порки крестьян. Но стоило войскам отбыть за околицу, снова – в огороде бузина, а в Киеве – дядька, возмущение разгоралось с новой, ещё большей силой. И снова летело донесение губернатору: «Настроение крестьян по-прежнему возбуждённое».
Лишь к началу 1907 года волнения в Кировской волости поутихли. Немалую роль в этом сыграл Столыпинский Аграрный закон, по которому (впервые!) крестьянин имел (хотя бы!) право продавать свой участок земли. Реформа эта, конечно, поддержала бы крестьянство, если бы не война. Если бы не революция.
Первая мировая не прогремела, не прокатилась по нашим полям, но она призвала с них пахаря, увела тягловую силу – лошадей. Снижались урожаи, погибало крестьянское производство.
Сторона захолустная жила ожиданием хоть какого-то глотка воздуха, просвета, перемен. Понимая, что перемен этих уже не избежать, припоминая недавние бунты в своих усадьбах, дрогнули помещики, кинулись распродавать землю и лес.
У Святополк-Мирских и служил управляющим тот жадноватый Александр Петрович Козюлеев. Поперёк лысины длинная прядь, ходил – брюхом вперёд. Граф – да и только! Характер – не мёд. Всю округу держал в суровой узде, испепелял. В начале XX века, разбогатев на барском имении, выкупил он у своих хозяев и село, и прилегающие к нему земли. Козюлеев и оказался последним владельцем княжеского поместья.
Хозяйствовал он прижимисто и ради той же экономии плотину на Кроме соорудил постоянную. Речушка наша судоходной никогда не слыла, но лодчонки по ней, бывало, шныряли: то грузы какие с берега на берег перекинуть, то рыбаки зоревать спровадятся, а во время ярмарок устраивали прогулки на лодках.
Убогая Козюлеевская водоёмина превратилось в обыкновенное болото, топь – и вся недолга. Даже половики бабам на камушке подраить негде. А всё потому только, что полая вода не вымывала ложе.

В 1912 году один из помещиков Шеншиных построил в Кирово Городище новую школу. До этого-то к концу XIX века среди нашенского населения насчитывалось лишь девятнадцать процентов грамотных. Обучались они в церковно-приходской школе при Сергиевском храме. На сто женщин умели читать и писать только пять. Детей обучалось всего сорок процентов. Закончив земское училище, крестьянский сын не имел права поступать учиться дальше, правда, в армии он служил, получив свидетельство, меньший срок.
По рассказам бабки Натальи, сестры моего деда по материнской линии, которая в тот год пошла в первый класс, на открытие школы, первого сентября, прикатил на тарантасе сам барин. Привёз для детей мешок гостинцев, каждому ученику – по кульку.
А преподавала в новой школе после окончания Орловской гимназии дочка управляющего Козюлеева Феодосия Александровна. И другая его дочь – Анна Александровна, тихая богобоязненная девица, занимались обучением детей в нашей округе.
Со временем Кировская начальная школа преобразовалась в семилетку. В ней обучались детишки из многих окрестных деревень и посёлков: из Гавриловки, Красной ягоды, Мелихово, Чистого поля, Звягинцево, Дерюгинского посёлка, Старогнездилово.