Чего калякать? Пора свадебку стряпать!

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 25.
 
На другой день, по миткальному снегу, часов в десять поутру отряжённые приглядывать за дорогой сопленосые мальчишки-«сторожа» шабуршатся, несутся во весь дух по залитому светом соломистому просёлку к Желудковой избе, орут что есть мочи, наперебой: «Едут! Едут!», и «невестина сторона», готовясь встречать «бояр», суетится ещё шибче: выносят с чердака первый сноп, расстилают охапки соломы у ворот.
Прибывшая из Игино новая родня: жених с дружкою (проворным, за словом в карман не полезет, весельчаком, плясуном и тем ещё хахалем – всё норовит, мерин молодой, девок без разбору за титьки, словно горох, щипнуть! – Фёдором Савинкиным), сватья Настасья, посажёные отец и мать стучатся в невестины сени, запертые по старому обычаю на коромысло. «Господи Иисусе Христе! – взывают гости три раза к ряду, – есть ли у этих дверей придверник, у ворот – приворотник, кто бы нам эти ворота отворил и двери на пяты поставил, а нас добрых молодцев до хозяина допустил?»
Из-за притворенной двери с ними ведут торг, шуточные переговоры, (продают невесту, «корячатся»). Рядом со старшим невестиным братом Иваном стоит младшая желудковская ребятня, Натальины подружки, притупившая горечь Татьяна.
 Поначалу-то повадилась она было к Колдучихе – счастье своё девичье не упустить, отстоять. Видать, разнелюбая завистница глаз на Фролку положила, ой, положила! Сердчишко девичье вразбой затюкало! Бабка дала ей семь лещинок-орешков: мол, завяжи в красный лоскуток, закопай под первым деревом слева при выходе из избы, полей святой водицей, тут тебе счастье и воротится, да не забудь заговор верный, испытанный: «Вода на эти орехи прольётся – мой милый ко мне лицом обернётся. Как начнут орехи загнивать, так станет на меня мой суженый внимание обращать. Как последний орех сгниёт, так он меня под венец поведёт». Но сестрица Наталья кинулась ей в ноги: мол, не держи, родимая, на меня сердце, и растопила лёд в Татьяниной настрадавшейся душечке. Та ей в ответ: «Чего уж там, чай сёстры!.. Да и больно он мне нужон!»
Стоит молодёжь у дверей, кто с ухватом, кто с кочергой, кто со скалкой, ведут перепалку с жениховой стороной, не пропускают Фрола к Наталье, «продают невестину косу», не отдают молодую, пока жених не заплатит за неё щедрый выкуп.
А в это время Наталью обряжают к венцу. Расчёсывают гребнями её смоляные, до пят, волосы, подбирают волосок к волоску, переплетают и перевязывают аккуратненько чёрными верёвочками, заплетают в один ряд, в тугие, длиннющие косы, припевают:

                Свет ты, коса моя, коса чёрненькая;
                Свет ты, мой шёлковый косник!
                Плети ты, моя невестушка,
                Плети косу мелко-намелко,
                Вяжи узлы крепко-накрепко!

Не забудут подружки, положат за пазуху и крайчик посоленного хлеба, и гашник, сплетенный изо льна, которым накануне «омывалась» она в бане под песни подружек о девичьих годах. Пришёл им конец, потому что «добрый молодец Фролушка украл нашу красавицу Натальюшку».
 Припомнят в своих припевках Ладо и Леля, горюч камень и сахарные яства, терема-светлицы, братные скатерти и молодильные яблоки. За пояс пристроят непременно – мыло, гроздочку рябины да кусочек рыбьей сети. Хранить эти хитрые вещицы – до скончания веку, потому как мыло слывёт у нас символом непорочности, рябина – твёрдости, сеть же поможет жене держать мужа своего в повиновении.
Собравши к венцу, невесту усаживают на лавку, покрытую шубой кверху шерстью, по поверьям, что знают как пять пальцев и блюдут у нас с незапамятных времён, – чтобы жить богато, чтобы никакие злые чары не смогли молодых разлучить вовек. По крестьянскому обычаю, сберегая молодую от «порчи», в чулки насыпали «колотина», осыпали с ног до головы хмелем, в подвенечный убор воткнули безухие иглы, спрятали в платье безголовые булавки. По этой же причине в карман невесте положили ножницы (а жениху – ножик).
Одевали девушки подружку, а сами напевали:

                …Приезжал чужой чужбинин
                С храбрым своим поездом,
                С поезжаными молодыми…

Наконец-таки обе стороны пришли к соглашению, гостей впустили в избу, на стол выставили прихваченные женихом угощения. Отец и мать, крёстные, взяв из переднего угла икону Богородицы, душевно благословили дочь свою к венцу. Невеста вышла на опушенное синим кружевом мороза отеческое крыльцо, поклонилась родителям в ноги. Подкатили сани. Наталью усадили в середину между девушками на душистое сено, покрытое располосыми постилками. Фрол устроился с дру;жками в других санях. За ними следом – ещё несколько вороных да каурых с многочисленными гостями. И «свадёбный поезд» (состоявший, по нашему обычаю, из нечётного числа поезжан) наперегонки полетел в Кирово Городище, где в церкви Преподобного Сергия молодых давно дожидались к венчанию.
К Покрову, как подоспели в кадушках крохотные, с голубым отливом рыжики, подбелило, легли первородно чистые снеги, до того яркие, что жмурились глаза. Хрястнул-крякнул морозец. За ночь Крому затянуло слюдяным настилом. Снегири осы;пали придорожные чертополошины. Морозно задымились стожки соломы. Всё белым-бело от света. Разукрашенные сани мчали напропалую по лёгкому инею, по дышащему надеждой первопутку, ныром, словно в омута, уходили в плеснувшееся золотисто-снеговое раздолье. Ширь неимоверная, простор немереный хлынули в глаза и душу! Прозрачные, пугливые, словно одуванчики, тени деревьев летели им навстречу, падали на расстоянии вытянутой руки под полозья. Звенела, разворачивала меха, по октябрьским вольным просторам деревенская свадьба. На каждых санях – по гармонисту. «Шаферы» – со свадебными рушниками через плечо.

                После Покрова; на первой неделе
                Выпала пороша на талу землю;
                По той по пороше ехала свадьба:
                Семеро саней, по семеро в санях…

 Кони разубраны на особый лад: алыми да белыми лентами, восковыми цветами обвиты дуги, под ними поют, не смолкают заливные колокольцы. Гривы коников расчёсаны, в косы лентами разноцветными заплетенные. Поездка через соседние деревушки Гончаровку, Гнездилово затянулась надолго. Слух о Фроловой женитьбе разнёсся далеко за пределы Игино (у нас шила в мешке не утаишь!), и народ свадебный поезд до венца не допускал, в каждой деревне дорогу, словно по команде, вожжами перевязывали, брёвнами перекрывали, выкуп требовали. К тому же, завернули молодые перед венчанием на прадедов Иванов родник и, чтобы жизнь их совместная была долгой и счастливой, по старинке дали над ним клятву верности. Жениться ведь – не спички купить!

Наконец свадебный поезд подкатил к церковным воротам. Зазвонили переливчато колокола, и жених с невестой, держа в руках зажжённые свечи, вошли на середину храма. Перед ними с кадильницею в руках важно выступал священник (указывая этим, что по жизни молодые должны следовать по заповедям Господним, а добрые дела их будут, как фимиам, возноситься к Богу). Церковный хор – две старушки, девочка-подросток да Божий человек слепой Лукьяша – приступил к стихирам, чередуя их время от времени: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!»
Приблизившись к аналою, обмершие и сконфузившиеся от торжества и внимания, молодые ступили на разостланный перед ним розовый плат. Священник задавал полагающиеся во время венчания вопросы (по своей ли воле вступают они в брак, не обещались ли кому ранее), а Наталье никак не верилось, что всё это происходит с ней. Шестнадцать годочков! Вроде, вчера ещё куколки из тряпиц с подружками вертела, а поди ты, – невеста… венчается!
– Имеешь ли ты искреннее и непринуждённое желание и твёрдое намерение быть мужем девицы Натальи, которую видишь здесь перед собою? – обратился священник к Фролу.
– Имею, честный отче, – чуть хрипловатым от волнения голосом ответил жених.
– Не связан ли обещанием другой невесте?
– Нет, не связан.
Точно с такими же вопросами обратился священник и к Наталье. Та, чуть замявшись на вопрос, не связана ли обещанием с кем другим, всё же ответила, что, мол, свободна. И только после этого краткого, откровенного разговора, со словами: «Благословенно Царство…», приступили непосредственно к венчанию.
В маленькую сельскую церквушку набилась уйма народу. Надышали!
У Натальи от потрясения ли, от запаха оплывающих свечей, от спёртости воздухов ли, поплыла головушка. Фрол поддерживал свою «тростиночку», чуя, как тяжко ей выстоять пространные обрядовые молитвы. А священник не торопился, чинно и важно, соблюдая очерёдность, провозгласил: «Боже Пречистый, и всея твари Содетелю», потом – «Благословен еси, Господи Боже наш» и, наконец, – «Боже Святый, создавый от персти человека».
Когда наступил главный момент таинства, Наталья встрепенулась, казалось, стала ещё тоньше, подросла (она и вообще была на вершок выше коренастого Фрола). А жених, от распирающей его важности, – грудь колесом, даже на цыпочки привстал. Священник, взяв венец, ознаменовал им крестообразно Фрола и протянул поцеловать образ Спасителя, прикреплённый к передней стороне венца.
– Венчается раб Божий Фрол рабе Божией Наталье во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Когда таким же образом в полнейшей тишине священник благословлял невесту, в дверях кто-то зашумел, но толпа выдавила горластого на улицу, и ёкнувшее от страха было Натальино сердечушко забилось ровнее.
– Венчается раба Божия Наталья рабу Божию Фролу во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
И опять читались молитвы. И приносилась общая чаша с вином – общая судьба, с общими радостями, скорбями и утешениями, и единая радость о Господе. И новобрачные, уже соединённые в одного человека пред Всевышним, попеременно в три приёма испили вина. Соединив правые руки Фрола и Натальи, священник покрыл их руки епитрахилью, а поверх – своей рукой и трижды обвёл молодых вокруг аналоя. Хор при этом, сменяя поочерёдно три тропаря (по числу кругов), воспевал вечное шествие, которое началось нынче для новобрачных.
Сняв венцы с молодых, священник обращаясь к Фролу, торжественно изрёк: «Возвеличися, женише, якоже Авраам, и благословися, якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходяй в мире и делаяй в правде заповеди Божия, – и, повернувшись к Наталье, продолжил, – и ты, невесто, возвеличися, якоже Сарра, и возвеселишися, якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселящися о своём муже, хранящи пределы закона, зане тако благоволи Бог».

После венчания жених с невестой обустроились в первых санях, гости заполонили остальные, и свадебный поезд с песнями, с гармонями полетел во весь дух с Поповки, с правого крутого нагорного берега Кромы, по широкой улице Кирово Городища, меж золотых дымов, через всё Игино, через густую светлую тишь на самую маковку Мишкина бугра в хлебосольную избу Анфисы Тимофеевны Рекошетовой. А вслед им с Поповки лился-переливался светлый колокольный звон. И опять им перекрывали дорогу, опять с молодых брали выкуп.
А новобрачных у Рекошетихи заждались! Чтобы поторапливались, все скатерти на столах за углы перетрясли. Нечаянно солонку рассыпали. Так хозяйка, чтоб чего недоброго не случилося, улыбнувшись, блямс себя ладонью по лбу да щепоть соли – через левое плечо.
…Наконец-таки, когда каляное октябрьское солнце в это бесконечное воскресенье катушком покатилось с Мишкиной горы, бултыхнулось за игинские овины, когда бузинным морсом напитались Гороня и Закамни, а воздухи построжели и по бакшам потянул сиверко, часам к пяти после полудня, заверещала, стрекотнула ребятня: «Едут! Едут!» теперь уже у Фроловой хаты.
 «Сторожа» развели в воротах кострище. Новобрачные влетели через него на чисто прибранное подворье. Вымели, выскоблили и хату, и двор загодя, чтобы молодые никогда не бранились меж собой, чтобы не ссорились с родными, чтобы их не сглазили враги. Всю надтреснутую посуду, и ту (чтобы жизнь склеилась прочно-напрочно) – с подворья долой! Рекошетиха (сермяжная правда!) тайком спрятала под порогом незапертый замок, чтобы потом, как молодые пройдут после венца в избу, замок тот запереть, а ключ – куда подальше, в колодец закинуть, чтоб на самом дне он изржавел-испрел, а Фрол с Натальей никогда не расставались, чтобы жили – не тужили.
Народу набежало – пруд пруди! Анфиса – в самом лучшем своём наряде, довольная тем, что задумка её окрутить Фролушку на Покров сбылась: «Есть она всё же – радость в жизни, есть!» – поджидала молодых на крыльце.
Фрол об руку с Натальей, выбравшись из саней, двинулся к избе. Со всех сторон, на счастье, осыпали их, как ведётся ещё со Льняной Руси, пригоршнями сушёного хмеля да зёрнами ржи. Анфиса встретила молодожёнов хлебом-солью. Всё нутро её переполнилось слезами. Успокоившись, она благословила Фрола матушкиным образом. (Всё, что досталось сыну от родительницы. Принёс эту икону когда-то покойный муженёк, отец Фрола, в рекошетовский дом вместе с малолетним сыном).
Наталья, не будь индюшка, р-раз! – и лёгким своим шажком первая на порог взлетела (мамка, видать, подучила, чтобы над мужем верховодить, под каблучок подогнуть). Ступила на порог и, не промах, прошептала: «Я-то пришла, меня-то привели, не овечку, а волчиху, – и следом, – первая, другая, я иду третья! Все – вон! Мне одной дом!»
Новобрачных усадили на шубу – шерстью кверху – в самую середину стола, и разгулялось столованье! Пили-ели «до отвалу». А новобрачным угощаться не полагалось. Сидели они за столом плотно друг к дружке, чтобы (упаси Господи!) не проскочила промеж них кошка.
Чтобы свадьба прослыла не абы что – жиденькая, чтобы не дай Бог не было стыдно перед деревенскими, загодя к этому дню, к праздничному столу, у нас заготовляли, выкармливали хрустких, как капустные кочаны, гусей да кур, а кто посолидней – поросёнка-пудовичка да телёнка в придачу, наваривали самогона, запасались «свойской» на тёрне да калине, наливочкой.
Наготовила-настряпала Анфиса и каких-никаких разносолов. Трескали гости да похваливали. А пуще всего налегали на холодец. Соседки всё расспрашивали, как это студенец получился такой тугой – хоть ножом режь, духовитый – за уши не оттянешь. «Что ж тут мудрёного, – отбояривалась хозяйка, – всё, как бабка ещё стряпала: ошпарила крутым кипятком свиные ножки, поскоблила; потёрла гуськов отрубями. Промыла, нарубила кусочками и птицу, и ножки, сложила в двухведерную макитру. Залила на сутки ключевой водой (меняла её не один раз), оставила вымокать. За день до застолья растопила печь, сложила подготовленное мясцо в чугуны, залила опять холодной водой, на два пальца выше мяса, да – в печь.
Как закипело, снимала, не ленилась, пену, чтоб холодчик прозрачненький вышел. А потом забыла про чугун аж на восемь часов, чтобы мясо от косточки отставало. Правда, есть малая хитрость. Да какая там хитрость? – помнить, что солить холодец надобно лишь за час-два до окончания варки, положить в него лук, морковь, лаврушечки. Жир, конечно, надо снять, мясо из чугуна выбрать, бульон для ещё пущей прозрачности да чтоб мелкие косточки в студень не попали, процедить. Как приостынет, мясо отделить от костей, измельчить, нарубить чесночку, разложить по мискам, залить бульоном – и в погреб, на холод. К такому блюду не грех и забористый «хренодёр» подать».
Свадебный стол никогда не обходится без каравая. Пекли его у нас обычно из кислого ржаного, иногда пшеничного теста. Загодя созвала Рекошетиха для такого дела со своей стороны замужних родственниц. Мало подход к тесту иметь, немаловажно хвалебные каравайные песни знать: «Валю, валю каравай, с руки правой на левую, в богатую сторону. Взойди, наш каравай, выше печи каменной, выше столба точёного, выше колечка злачёного».
 
Постель «убрали» ещё накануне. Стелила ее, не доверяясь никому, сама Настасья, позвав в сподручницы верных замужних сродниц Рекошетихи. Прежде всего, обошла сваха с рябиновой веточкой в руках место, где станут стелить постель для молодого князя и молодой княгини. Все участницы этого важного дела ходили кругом за Настасьей. Тщательно осмотрели светёлку: нет ли чего подозрительного, «подкинутого» навести порчу на молодых, не положили ли какой «подклад», обрекающий Наталью и Фрола на ссоры, на бездетность и болезни.
Потом – над дверью и под окнами светлицы, как внутри, так и снаружи, прибили по кресту, и уж только затем внесли иконы Спаса и Богородицы, водрузив их во главу брачного ложа. А в завершении всего внесли постель из перевезённого загодя Натальиного приданого. Постель стелили на «тридевять», а значит, на двадцати семи снопах. В них у нас всегда прятали яйцо: или деревянное, или варёное. Через три дня, как лишалась молодая девичества, заворачивала она деревянное яйцо в венчальную рубаху и хранила всю жизнь среди своих бабьих вещей. А коли яйцо было варёным, – рубила его на мелкие кусочки и скармливала домашней птице. Обычай этот – напоминание об очень древнем и общераспространённом представлении о яйце как символе плодородия и обновления жизни.
Помня подсказки Анфисы, запихнула свашка от дурного сглазу под постель ухват, кочергу да сковородку. А чтоб молодые «крепче слюбились», не забыли и о перьях, выщипанных из петушиного и куриного хвоста, тоже припрятали. Подушки уложили плотно друг к дружке, чтобы ничто не могло «встрять» меж супругами. Не позабыла и про наговор, мол, на первую ночку – мальчонку да дочку. Обмела свашка пол вокруг кровати берёзовым веником, чтобы вымести все недоразумения и, удаляясь, покрестила дверь светёлки кнутом.
Похожую светлицу застала и я в своём раннем детстве, в бабушкиной избе. Помнится, что печки в ней никогда не бывало. Комнатушка эта – летняя. На Руси всегда так водилось – новобрачных укладывали в холодном месте. Для того чтобы дети у них росли здоровенькими и не боялись холодов.

Гостей колом не вышибешь, беззаботно балагуря, разошлись пировать до рассвета. Пол, сотрясаясь от безудержной пляски, глухо стонал, того гляди, провалится. Окна, что мухи назойливые, облепили ротозеи, всё бы им доглядеться, пересудачить. Перемыть косточки и жениха, и невесты, поточить лясы-балясы – за язык не тяни! И то им не так, и это «не по-людски», зубастые, как щуки, раздуют из мухи слона. Ну, так ведётся это испокон веков, ещё в Евангелие подмечено: «…И что ты смотришь на сучок в глазу брата своего, а бревно в твоём не чувствуешь?»
…А как изрядно уж наколочено было и стопок, и тарелок, натабачено – хоть топор вешай, тут развязались у свадебных языки окончательно, и пошли драть козла, посыпались частушки с намёками:

                Молодые спать пошли,
                Богу помолилися,
                Чтобы пуще в одеяле
                Ноги шевелилися!

Тут сваха Настасья (уж хорошенько куликнутая), спохватившись, смекнула, куда дело клонится, повела Фрола с Натальей в светлицу. Двери-то распахнули, глядь: Анфискин племяш с женой, бестии, «постель греют». Уступать молодым не желают, выкуп требуют. Но Фрола голыми руками не возьмёшь – подготовился: по стопочке поднёс, пирожком угостил, их и след простыл.
Наученный уму-разуму женатыми дружками, наставленный свашкой, улёгся он с краю, а молодка, раздевшись, через него вскочила на постель, к стеночке (чтоб детишек рожать легко и благополучно). Постель для новобрачных всегда у нас стлалась на ржаных снопах (к прибытку). В углах светлицы – кадки, тоже наполненные зерном, в нём – прихваченные из церквы венчальные свечи.
И молодых оставили одних…
Но ненадолго, несколько раз врывалась развесёлая компания с присоленными прибаутками, поднимала новобрачных с постели, чтоб от дел своих «не лытали»:

                Тетёра за стол прилетела,
                Молода спать захотела.
                Залетела пташечка во чужую клеточку.
                Она в дверь не вылетит,
                В оконце не вылетит…

 Среди ночи изрядно проголодавшимся молодым, наконец-таки, принесли подкрепиться: яйца, вино, жареную курицу. Есть полагалось без ножа, курицу ломать руками. На эту минутку знала Наталья ещё один заговор: «Пить бы да есть досыта, а детей рожать по любви – легко!»
А за окном! Гулянье вывалилось с крыльца. Не обошлось и без драки! А как же без неё? Это и не свадьба вовсе, коли не задерутся, не надёргают из горожи слег, кому-нибудь по пьяной лавочке не накостыляют, не надают под микитки. Пошумят, порасквашивают друг дружке носы, походят вдоль деревни с колами – эх, хорош-шо! – вжарят «Барыню», опять задерутся, опять пустят кому-нибудь юшку. А тому как с гуся вода! На то она и свадьба!.. А так что ж?.. Так вся свадьба коту под хвост!
В общей сумятице за Анфисиным двором, под задним крыльцом, сбежавшиеся со всего Игино собаки дрались за мозговые мослы…
 
На второй день по гомонившей гусями улице, полной сверкающего снежного света, под раздольную песню гости съехались на «Княжий стол». Поезжане, не успевшие как следует проспаться, отойти от вчерашнего гулянья, сготовились «поднимать молодых». Вырядились, шутки ради, кто во что горазд. Прихватили кринок, горшков да тарелок и давай их у порога светёлки колотить!
Есть у нас и ещё один примечательный обычай. На второй день свадьбы, поутру, идёт молодая за водой на Иванов родник – чтобы жених спросонья умылся. Родичи мужа перехватывают молодку по пути назад и воду выливают, а невестины родичи помогают ей воду спасти и до избы донести – молодого умыть. Гора наша Мишкина – крутая. Полдня можно по ней бегать туда-сюда, да окольными путями, пока, наконец-таки, не вывернется какой-нибудь ловкач, не оторвётся от развесёлой толпы, не стрекотнёт по лопухам-крапивам, а зимой – по сугробинам, удерживая ведёрки на коромысле, и доставит на крыльцо жениха «умывальную воду».
Как только ведёрко водрузили на лавку, невестина матушка Агриппина Карповна – тут как тут! Протягивает прикупленное Натальей под Пасху духовитое мыло. Перед венчанием дочери спрятала она его у себя на груди и только сейчас, дождавшись нужного момента, – накось, зятёк разлюбезный, умывайся до;бела. Считается, что после такого подарка зять ни за что не оставит тёщу под старость.
…Гости обустраиваются «по родству» за Княжий стол, и свадьба снова набирает обороты. Родители невесты, как правило, важно восседают за столом, а жениховы обходят гостей, потчуют-угощают. Прилюдно молодых у нас в течение всей свадьбы не кормят. Они могут лишь пригубить вина. Но все знают, что жениха и невесту всё это время «кормят на особинку». Да когда же новобрачным за свадебным столом и кушанья пробовать, если то с одного, то с другого конца кричат, пригубив из стопки: «Горько! Ой, горько! Подсластить бы!» И молодые встают уж в который раз для поцелуя.
Наталья, как водится у нас испокон веков, после Княжьего стола принялась одаривать мужниных родичей. (Подарки готовят всегда загодя, без них никак нельзя!) Сваха Настасья и Фёдор Савинкин, дру;жка, помогали ей при том. Обходя столы, невеста кланялась в пояс и просила принять от неё на память дары. Принимая их, молодую благодарили и трижды целовали. Одаривание началось с Фрола. Тот, не долго думая (уж так ему понравилась преподнесённая Натальей рубаха!), тут же скинул свою, вырядился в обнову. Наталья аж зарделась от гордости, – значит, пришёлся её дар по сердцу! К рубахе в «парочку» – штаны.
Свекровке Анфисе Тимофеевне – Приснодева Мария! – шаль разбукетистую. Поклонилась снохе Рекошетиха, расцеловала, мол, цветик ты мой лазоревый, и шалку по плечам раскинула. Родичей у Фролкиной мачехи много. И подарков наготовила молодая несчётно. Как от людей отстать? Тут и рушники, и подшалки, и отрезы, и пояса, и много ещё всякой-разной домотканщины да мануфактуры.
Фрол тоже не ударил в грязь лицом: одарил не только молодую жену, но не забыл и её родных.

                Всем девушкам по ленте,
                Красавицам по перчаткам,
                И духов, и помадки,
                И гребёнки, и булавки,
                И башмачки, и чулочки,
                На головушку веночки,
                На белу;ю грудь цветочки.

Отшумела, «отыгралась» свадьба, закончились со взаимными подарками и отводи;ны (гостьба), когда молодые приходили в гости ко всем, кто их приглашал.
И посыпались у Фрола с Натальей частым дождичком детки – четыре дочки да два сыночка. Старшенькая, Нинила, народилась в самом начале бурного 1917 года.