Кто был ничем, тот станет всем!

Часть 2.
Глава 1.

Ох, найти бы то времечко, когда на Руси мужикам жилось весело да безбедно. По крайней мере, Февральская революция и Первая мировая здесь и близко не окажутся. Потому как с ними, как ни крути, бок о бок – смерть и страдание, голод и беспросветность… Но, как говорится, мёртвому – гнить, а живому – жить. В судьбе деда моего Фрола именно в эти годы произошли важные события – наконец-таки он обзавёлся семейством.
 С вешними крылатыми ветрами, с разливом Кромы, через залитые половодьем пожни, в апреле 1917 года, когда Фроловой дочке было всего лишь три месяца, хлынули и в Кирово Городище небывалые перемены.
Господь в тот день, на Николу Вешнего, будто знак какой подавал, – дождь обрушил, как из большого кармана. Правда, с припарком, тепленный! Измесив не одну версту по расхристанным просёлкам, собравшись на митинг у волостной управы, томились от предчувствий и безвестья, гомонили, роились затурканные нуждой крестьяне ближних деревень. Обсуждали зачитанный правыми эсерами Петром Марочкиным и Степаном Родиным манифест императора Николая Второго об отречении от престола.
Расталкивая мужиков и баб, на замызганное, исслеженное лаптями и сапогами крыльцо, протиснулись вернувшиеся с городских заработков Алексей Шелобоков, Фёдор Солодков и Митрофан Ларин. Эта троица подлила свежего масла в огонь, и толпа сначала внимала им, развесив уши, а потом разгорланилась до первых кочетов. Не откладывая в долгий ящик, тут же, на сходе, избрали волостной Совет, который возглавили эсеры.
Хоть и раскачивался, только налаживал исполком свою работу и за летние месяцы ещё не скумекал ни одного мало-мальски стоящего, важного для истомившегося мужика постановления, крестьяне самоволкой (видать, терпелка напрочь истаяла!) как с цепи сорвались, кинулись бесчинничать, кроить направо и налево помещичьи земли.
 Ведь как нет без хлеба причастия, так нет крестьянина без земли. Русский мужик испокон веку в самых заветных захоронках сердца своего, по-простецки, считал, что земля – Божия, «ничья», и всякий собственник воспринимался им во все времена как узурпатор.
Ох, и разгорелись страсти по земле в Кировской волости осенью, в октябре-ноябре! Что говорить, выборы в Учредительное собрание не только не пригасили жар разгорячённых крестьянских душ, но ещё лише разворошили, добела раскалили уголья их незатухающих споров.
Сгуртовавшиеся на митинг заполонили площадь у волостной управы, гудели, что дикий взбеленившийся рой. На крыльцо, сменяя друг друга, поднимались какие только никакие представители, каких никаких партий: и социал-революционеры (эсеры), и конституционные демократы (кадеты), и РСДРП (большевики). Кто бы в глухомани нашей докумекал, растолковал тогда их лозунги? Порой смотрели, кто больше кричит, или обещает, иль просто на вид приятным кажется. Но разбираться в новых словах научились, тем не менее, быстро – и кадеты шли за милую душу, и эсеры, и большевики с меньшевиками. Наконец-таки охрипшие митингующие проголосовали за партию большевиков, избрав верховодить Кировской волостью Алексея Фёдоровича Шелобокова.
 И уже к посевной восемнадцатого поделили между собой все барские земли (дескать, чего медлить-то, сколь веков дожидались?).
Об одиозной фигуре Шелобокова долгое время по округе ходили легенды, мол, ему и сам чёрт не брат, для него, как впоследствии спохватились деревенские, вообще не существовало никаких законов (даже указов его же утвердившей власти). Хоть и истлели те толки-пересуды, обветшали, словно старая одёжа, а живы и по сей день. Призыв своего вождя Владимира Ильича Ленина «бороться с беспощадной решительностью за дело революции» он воспринял буквально, просто помешан был на этом: мол, институт благородных девиц не заканчивал, не время «сентимонии» разводить. Жестокость, грубость и хамство прикрывалось необходимостью – «не мы их, так они нас». Наверно, содрогнулись бы и «Карс Марс и Финдрих Энгельс». Да и потом, кому не ведома прописная истина, что фанатизм, даже во имя порядка, – не что иное как хаос, анархия.
Из уст в уста, из поколения в поколение передаются земляками моими – даже мороз по коже – события, случившиеся зимой 1918 года. Тогда спустили в волость сверху бумажку: так и так, мол, в такой-то срок, кровь из носу, изъять «лишние» ценности у буржуазии. Шелобоков встрепенулся, опять представился случай отвести душу «на врагах революции». Прикинул и всех, кого посчитал хоть мало-мальски возможным причислить к богатеям, арестовал и – под замок, в трухлявую холодную… Откуда вообще в селе Кирово Городище взялись буржуа? У нас и сло;ва-то эдакого, заморского, слыхом не слыхивали.
 Родственники арестованных, хоть и рыдали по углам: «Ах, он змеюка-полоз! Бог ему, лихоимцу, не попустит! Погубили всю Рассею!», хоть и клялись, божились, мол, в кармане блоха на аркане, пусты загашники, хоть и с каждой минутой росла тревога у них за ближних, всё же не несли за изволение несчастных выкуп.
Но Шелобокова на мякине не разведёшь, раз приказали – в доску расшибётся, а своего добьётся. И порешил самочинник, не имея сраму, пойти на хитрость, мол, разыграем расстрел. Куда денутся буржуи? Струхнут, вмиг гаманки развяжут, кубышки раскопают.
В лютую стужу, в ночь, отсидевших в холодной четверо суток арестантов через занесённую кулигу вывели на Крому. Как не умоляли они конвоиров сжалобиться, отпустить душу на покаяние, по приказу разделись несчастные до нижнего белья, сложили на краю проруби верхнюю одежду. Для пущего устрашения лёд вокруг проруби шелобоковцы забрызгали свежей бараньей кровью. Обделав дельце, разрядив в тверёзый воздух винтовки, «расстрелянных» снова кинули в холодную. Наутро, приказав родственникам забрать вещи «убиенных», пригрозили с ножом к горлу, мол, если не принесут ценности, из каждой семьи расстреляют ещё по одному человеку.

А то вот ещё – был у нас, к примеру, такой горе-кулак Леонид Николаич Дрождин. Сам вечно голодный, квёлый, с восковым лицом, с тощей журавлиной шеей и выпирающим кадыком, босой, на плечах – драная свитка, поводком подпоясанная. Из всей скотинки – кот-котобрыс.
Человек, сказывают, Дрождин был тихий, чтобы как-то прокормиться, рыбалил, раками на Кроме промышлял, между делом на бережку и кочедыжил. И этим ремеслом хлебец себе наживал. Всё-то, бывало, сказывают, от него духом речным тянет. Почитай, родился, вырос и состарился на Кроме. Но, по воспоминаниям старожилов, в холодную его сажали, на кладбище водили – расстрелом запугивали, требовали золотые червонцы. Насилу-насилу отбился, чуть с ума не рехнулся. Время было жуткое! Подумать только: от мужика этого как от кулака во время коллективизации отказались собственные дети! Стыдоба; – хоть Святых вон неси!
Ох, и крут был Шелобоков! Да и на обличие – высок ростом, широк костью, будто топором из дремучего дуба рублен. Утерпежу на него у деревенских не хватало. Не раз за превышение власти даже большевистская партийная организация то делала ему «последнее предупреждение», то вовсе отстраняла его от руководства волисполкомом. Однако большевикам пригождался, и не раз, лютый, беспощадный шелобоковский нрав. Особенно раскрылся его «стальной» характер во времена организации комбедов и продразвёрстки.
Тут уж, закусив удила, пускался Шелобоков во все тяжкие: вылупив глаза до красноты, с наганом в руке, потрясая в воздухе кулаками, потешался над всем околотком, разъезжал на подводах с Кировским отрядом по волости, оставляя лишь по пуду на едока, утоляя ярость, выгребал хлеб у «мироедов» – зажиточных крестьян, не щадил и середняков. Бывало, ежели на кого ощетинится, тому лучше – с бела света долой.
Но стоило отходникам в 1919 году снова отбыть на заработки, как крестьяне зафордыбачились, и власть большевиков в Кромском уезде задышала на ладан.
Однако Кировская волость, наряду с Сосковской, отмечалась как «политически устойчивая», по-прежнему большевики в ней (а население у нас было густое) держали верх. Поэтому неудивительно и участие кировской дружины в подавлении мартовского (1918 года) антисоветского мятежа под предводительством анархиста Силаева.
В докладной записке кромского секретаря сообщалось о том, что анархист и заправский бандит Силаев предерзостно орудовал не только на территории нашего уезда, но зачастую для сведения счётов с большевиками проникал даже в пограничные уезды Курской губернии, поворачивая там ситуацию вверх дном.

Господи ты Боже мой! Бедный мужик русский, принимая мученический венец, только успевал бока подставлять: бандиты, красные… одна власть, назавтра проснётся, оконце протрёт, глядь – уж другая. Выжить в ту годину – не на пенёк присесть, самосадцу курнуть.
 Двадцать третьего августа 1919 года в Орловской губернии Советом обороны республики было введено осадное положение. Ещё бы! Большевики всполошились не на шутку! Дорога была каждая минута, у всех на устах тревожные вести: добровольческая армия под командованием генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина подступала к Орлу.
Оборону держать, окопы-рвы кому копать? Да всё тому же мужику. На следующий день, двадцать четвёртого августа, уезды получили предписания об организации ревкомов. Кромской ревком был создан сразу же, двадцать пятого августа.
В начале осени 1919 года боевые действия между Красной армией и Белой Армией Деникина раскалённым вихрем закружились на наших землях. Фронт накатывал на Орёл со стороны нашего уезда. Бои грохотали без передыху. Как устоять Красной Армии – ей и всего-то ничего, год от роду. Какая там закалка, какая дисциплина?!

 …Ничего, ничего, ничего, сабля, пуля, штыки – всё равно.
 А ты любимая, ты дождись меня, и я приду.
 Я приду, и тебе обойму, если я не погибну в бою,
 В тот тяжёлый час за рабочий класс, за всю страну…

В волостях объявили мобилизацию в Красную Армию. Не минул её и дед мой – Фрол Иваныч, призванный в сентябре 1919-ого. Новобранцу полагался паёк, не ахти какой, но всё-таки дефицитный по тому времени: табак, мыло, полтора килограмма хлеба или муки, сало, двести граммов сахара, две коробки спичек.
Ну, раз уж зашла речь о той лихой године, как не рассказать, что происходило в девятнадцатом и в нашей округе. Из детства всплывают воспоминания игинской бабки Колдучихи, родной бабушки моей подруги Савинкиной Гали. От её слов и до сих пор у меня мурашки по телу. Не верить бабке, перебедовавшей события тех лет, пережившей то кровавое время, сумевшей помочь за свою долгую жизнь не одной сотне страждущих, у нас не привыкли.
В двух словах рассказы её и не передать. Вот, к примеру, один из них. Конопля в тот год на игинском поле, до самого Ярочкина лога, вымахала высоченная, но в октябре всё ещё стояла неубранной. Когда нагрянули красные с мобилизацией, мужики кинулись врассыпную.
Некогда им, сросшимся с землёй, связавшим судьбу свою с заботами о пожне и только о ней, распутывать этот кровавый клубок, в котором переплелись судьбы красных, белых, зелёных, ещё Бог знает каких. В клубке этом, путаном, потяни за один конец – рвались кровные-семейные узы, потяни за другой – у каждого своя правда. И нет и не будет этому конца ещё долгие, долгие десятилетия…
Несчастный русский мужик, будучи лишь у Господа под защитой, метался, как голодный кутёнок, тыкался слепо то к красным, то к белым в поисках матушки, без которой нет ему «жисти» ни в какие времена, с мыслью о которой мужик и вставал, и ложился, а имя её, родимой, ласковое – Земелюшка…
По словам прозорливой, мудрой бабки Колдучихи, «мужику нашему не хотелось приставать ни к красным, ни к белым, в голову лезли одни-разъединые мысли: землицу бы под осень «перевернуть», озимые посеять, а тут – лезь под пули!»
Колдучиха эта, жена Фёдора Савинкина, друга моего деда Фрола, в ту пору ходила на пятом месяце. Ну, так доложу по порядку. В тот злосчастный день, «тока-тока подоила короушку», хлопотала она с пральником у омутка: то ветошки тёрла на камне, то плёхала, шлёпала ими звучно о воду. Заслышав переполох – «куды бечь?» – перемяв купальницы, чтоб какого конфузу не вышло, нырь квочкой, схоронилась с перепугу в тальнике, аж пот под одёжей заструился. Упала наземь, затаилась, смотрит, глаз отвести не может: побежали зада;ми прятаться в коноплю муж её и брат.
Конные красноармейцы махом рванули им наперехват. Сквозь треск перестоявших будыльев конопли слышался остервенелый мат, мол, так-разэдак, шалишь, не уйдёшь, зар-р-раза!
Мужа Колдучихи отловили, скрутили. А вот брату её не повезло – нагнали душегубцы (видел Фёдор, муж её, не станет он ерунду городить, понапрасну расстёгивать рот). Один вдруг резко осадил конягу, допялся, рубанул, каналья, саблей, аж коняка под ним шарахнулся, заржал с перепугу… Так и покатилась голова обмякшего парня, молодого, неженатого, телок – телком, молоком парным пахнет. Катится, значит, голова его, а глаза полны ужаса и смотрят широко-широко. А он этими глазами ещё и света белого не видывал, только-только начал было за девками на Кроме из-за кустов подглядывать… Как представлю, в голове не укладывается, насколько озверел народ, брат брата порешит – не моргнёт. Да, сколько беды натворила Гражданская!

Оборону от деникинцев держали на своих рубежах. Делили с голодными домочадцами скудный солдатский паёк. Придут мужики кировские, игинские домой, перекусят на скорую руку, и снова – в окопы.
На самой середине игинского поля есть местечко, которое по сей день кличут Окоп. Окоп да окоп, я и никогда не задумывалась, с каких-таких он времён. А оказывается, в девятнадцатом от леска Хильмички, как раз, где на опушке берёза-двойчатка, поперёк поля до самой Ярочкиной лощины пролегал глубокий окоп, в котором белогвардейцы обустроили множество площадок под пулемёты, чтобы не пропустить красных на Дмитровск.
После Гражданской окоп засыпа;ли вручную. Перепахивали его и много десятилетий тракторами, но по сей день на месте том ещё можно различить протяжённую впадину. Не раз слышала я, как местные, рассказывая о покосах ли, ещё ли о чём, говорили, махнув рукой в направлении от Игино к Новогнездилову: «Там, за окопом». Ну, так это потом…

А в лихом девятнадцатом Красной Армии, основной своей массой мобилизованной из «несознательных» крестьян, не хватало питания, обмундирования, а самое главное – вооружения.
И такое войско могло остановить продвижение армейского корпуса генерала Александра Павловича Кутепова в двадцать пять тысяч штыков и сабель, в составе которого находились отборные дивизии: Корниловская, Марковская и Дроздовская? Мало того – по правому флангу подтягивались кавалерийские части Константина Константиновича Мамонтова и Андрея Григорьевича Шкуро, с запада шёл на помощь конный корпус Якова Давидовича Юзефовича в четыре тысячи сабель.
Понимая, что на кону стояло само существование Советской власти, для противостояния такой махине большевиками была сформирована Ударная группа, в которую вошли: бригада Червонных казаков под командованием Виталия Марковича Примакова (тысяча двести сабель, сто орудий, пятьдесят пулемётов), дивизия Красных латышских стрелков, командир – Антон Антонович Мартусевич (шесть тысяч штыков, шестьсот восемнадцать сабель, сорок орудий, сто двадцать восемь пулемётов) и состоящая из киевских рабочих Пластунская бригада Павла Андреевича Павлова. Эта Ударная группа должна была подрезать под основание клин деникинских войск, втянувшихся уже в Орёл и нацелившихся на Тулу. Осенью 1919 года на нашей территории шли упорные бои. Здесь, в наших землях, решалась тогда судьба республики Советов.
Николай Петрович Макаров, местный учитель истории Рыжковской школы, мой учитель, долгое время вёл поисковую краеведческую работу. В своей книге «История Сосковского района» на основании документов и воспоминаний очевидцев подробно, день за днём, рассказывает он и о сражениях периода Гражданской войны в наших краях. Вот что он, например, пишет о событиях восемнадцатого октября:
«В результате наступления войск Добровольческой армии из Орла и Дмитровска войска Ударной группы были практически разделены на две группы. Им предстояли тяжёлые бои с превосходящими силами противника на два фронта. Части седьмой стрелковой дивизии уже оставили некоторые населённые пункты… Поэтому в четыре утра частям первой латбригады было приказано занять позиции по линии Кирово – Игино. Червоноказачьей бригаде приказано поддерживать части первой латбригады, сосредоточившись в деревнях: Маслово – Мураевка – Цвеленево – Должонки – Красная Роща. Было приказано: если противник, занимающий Рыжково – Кирово, продвинется, его остановить до подхода главных сил».
Из полымя – да в воду! Латышам и казакам в жестоких (зачастую лицом к лицу, рукопашных) боях и штыковых атаках, с огромными потерями, удалось остановить наступление Белой Армии. В пяти верстах от Игино в яром бою было порублено много деникинцев, и в отместку белая конница, налетев со стороны села Столбище, с саблями наголо понеслась на врага, косила направо-налево без разбора, усеяв трупами латышских стрелков застонавшие жутким стоном наши поля. Ливень огня был страшный – только за день двадцать второго октября стрелками и пулемётчиками четвёртого латышского полка израсходовано сто десять тысяч патронов. Вторая латбригада в яростном противостоянии потеряла убитыми и тяжелоранеными двести двадцать человек. Немалые потери насчитала и бригада Павла Андреевича Павлова.
В этот день, всего лишь один день Гражданской войны, но такой для неё характерный, как отмечает краевед Николай Петрович Макаров, «многие населённые пункты… вновь переходили из рук в руки, а поля и перелески, предчувствовавшие людскую погибель, слезившиеся промозглым дождём, обильно поливались русской кровью: кровью русских солдат – солдат враждующих сторон».
Подумать только! Ударной группе противостояло десять с половиной тысяч штыков, две тысячи триста сабель, двести двенадцать пулемётов, тридцать восемь лёгких и тринадцать тяжёлых орудий, три бронепоезда, четыре бронеавтомобиля. Мало того – для соединения с Корниловской дивизией генерал Александр Павлович Кутепов, продвигая белогвардейские войска на северном направлении, ввёл в бой все свои резервы.
Особенно страшные, рукопашные, штыковые бои происходили в пойме реки Кромы, в нескольких верстах от Кирово, у деревни Должонки.
Показав Кузькину мать белоказакам в оборонительных боях, латыши и «червонцы» прижали вражеские войска, и те – деваться некуда, познав, почём фунт лиха, – запятились. Припомнив русскую поговорку: «Миром и батьку бить легче», красные сгуртовались в единый, мощный кулак, и в ночь на двадцать первое октября, ещё до рассвета, пройдя незаметно по оврагам, Первая латышская и Червонная казачья армии уже выступили с контрударом на Дмитровск – атаковали в конном строю солдат Первого Дроздовского полка.
До позднего вечера двадцать седьмого октября, до той поры, пока не поползли по кромке неба прогорклые пережжённые пенки, грохотали ещё орудия, велись бои в нашей округе «за землю, за волю, за лучшую долю».
А ночью с двадцать седьмого на двадцать восьмое октября Гражданская война наконец-таки затухла, как затухают исподволь в эту пору жёлто-красные костры нашенских лесов. Побоище это оставило наутро крестьянину истерзанную, изрытую снарядами, исколотую штыками, простреленную пулями, но такую желанную, родную землю, на которой всё было и высвечено, и просветлено неимоверной, высшей человеческой болью, которая была и останется для многомудрого крестьянина нашего до скончания Божьего мира единственным светом в окне. Сердце колом у мужика повернёт, как вспомнит он о ней, пресной, неухоженной, оглумелой… Словно кто в родник наплевал… Много перемен видела эта земля, много лиха выдюжили живущие на ней люди! Оборони нас, Господи! Не дай испить и нам такую же долю!
Сколько на пожнях, в лугах и долинах, на пригорках и в оврагах округи нашей осталось братских и одиночных, известных и сгладившихся дождями- ветрами захоронений. Недалеко от моего родительского дома, на окраине деревни Игино, там, где Мишкина гора смыкается с полем, похоронен один из латышских стрелков. Отец мой, чтоб не запамятовалось место, гуреёк тот, ничем не приметный – ни крестом, ни плитой, ни каким иным знаком, обсадил ракитником. Придёт, бывало, сюда, постоит, изменится обличием – клещами слова не вытащить – сожалеючи посокрушается, покачает головой. Побредёт в раздумке восвояси… По траве рассыпаются одуванчики, пахнет землёй и мёдом…
 И в родной деревушке бабушки Натальи, в Волчьих Ямах, после яростных боёв червонных казаков и латышских стрелков с частями группировки генерала Володзимежа Май-Маевского осталось братское захоронение.
Двадцать третьего февраля 1990 года на здании Кировской школы была установлена мемориальная доска в память о размещении в её стенах в октябре 1919 года штаба бригады Червонных казаков, которой командовал Виталий Маркович Примаков.