Нить

Он глотал небо. Гнилое, мутное, оно впускало в себя последний снег, а он вдыхал его всей грудью, разорванной руками, чувствуя, как вместе с воздухом уходит что-то важное, тихо сочась сквозь потрескавшиеся губы. Снежинки таяли на ресницах, как слезы, которых у него не было. Героин здесь был ни при чем. Винил он только себя — за неумение дышать этим миром, не разрывая легкие.

Он не знал тепла. Смотрел на сцепленные руки прохожих и видел в этом не союз, а сложный механизм, принцип работы которого был ему недоступен. Он шел по улице, и люди оборачивались, чувствуя в нем инородное тело — хотя внешне он был таким же, как все. Даже при солнце в нем стояла густая, беспросветная ночь.

Спал он тогда, когда падал. Время суток было условностью, как и весь мир за окном. Он жил по часам своего внутреннего хаоса, где будильником была тишина, становящаяся невыносимой.

Его знали многие, но не видели никогда. Он был универсальным шпоном: вставлялся в трещину между враждующими группировками, между одинокими душами, между болью и отчаянием. Держал, скреплял, принимал на себя нагрузку. В детдоме, у бочки с алкашами, в библиотеке среди ботаников — везде его уважали за незримую, прочную надежность.

Он смотрел людям в глаза не для оценки, а для поиска. Выискивал в глубине зрачков ту самую горечь, знакомую до тошноты, чтобы шепнуть: «Я понимаю». Он был губкой, впитывающей чужие соли, но, отжатый, становился сухим и колким. Чувствительность свою он носил внутри, как незаживающую язву, тщательно прикрытую тканью.

Разрешая чужие беды, он с горькой иронией осознавал, что его собственная проблема не имеет решения. Потому что это была не проблема, а его суть. Когда становилось невыносимо трудно, он молчал. Просил помощи только у ливня — того самого, что смывал с асфальта всё, даже отражения.

Все прожитые годы он искал лишь одно: живую душу, которая не предаст. Находил иногда похожих. Они светились тем же внутренним холодом, обещали немое братство. И каждый раз, как только он решался ослабить хватку на своем одиночестве, этого человека… убивали. Не всегда физически. Чаще — равнодушием, ложью, внезапной нормальностью, которая была страшнее любого ножа.

И вот он снова стоит, запрокинув голову, глотая снег и небо. Цепляется последними силами за потрескавшиеся губы. Не за жизнь — за ощущение. За ту самую горечь на ресницах, которая была единственным доказательством, что он еще чувствует. Что он еще здесь.

А вокруг, не замечая, проходят люди, которым когда-нибудь понадобится сустав, чтобы их чье-то разбитое нутро не рассыпалось окончательно.