Сиротское детство на всю жизнь наследство

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 2.
Глава 4.

Дед Фрол Иванович ушёл из жизни молодым, беспросветно обездолив большую семью, оставив на плечах жены Натальи, моей бабушки, шестёрку детей. За полгода до его смерти, в Рождество тридцать четвёртого, в их семье появился на Божий свет последний ребёнок, мой отец. Кроме него – четыре сестры, с семнадцатого по тридцатый год: Нинила, Надежда, Александра, Анна да брат Пётр.
Видать, потому и судьба у отца моего ознобкая, что родился он в лютые Рождественские морозы. В избе – полы земляные, закрома пустые. Много ль трудодней выработает баба на сносях? Мужнины казахстанские заработки когда-когда до неё дойдут! Сам он объявлялся из своих отлучек раз в три года (оттого и меж детьми разница в три года). А печь топить, варево стряпать, детей кормить каждый день надо. Как правило, после Рождества подъедались у бедной бабы остатние припасы, дальше, до самого подножного корма, – молись на подаяние, живи впроголодь, жалостью соседей, а у них самих – негусто, несытно.
Как приспичило Наталье рожать, сама «лагополучно» справилась. «Поди-кась невидаль какая – родины!» Пуповину кухонным ножом перерезала, волосами своими перевязала. Укрутила мальца во что потеплее, оставила на пригляд старшеньким. А сама по лютой стуже, чтобы принести для своих ребятишек хоть какой-то еды, потащилась в бывшее имение Ратыньчихи, в колхоз, организованный на базе коммуны «Светлая Жизнь». Там, вроде, тоже куры деньги поклевали, но всё-таки жили покрепче.
Во главе колхоза стоял двадцатипятитысячник из Коломны Григорий Николаевич Гришкин. Мужик он был – с хозяйской хваткой, колхоз этот стал при нём лучший в районе. Коровник на шестьдесят голов, овчарня на сто голов, конюшня на пятьдесят лошадей, свинарник, телятник, пасека в сто с лишним ульев, кузня. Имелась и необходимая зерноперерабатывающая техника, молотильный склад, крытый ток. А ещё – школа-семилетка, училище для деревенской молодёжи.
 В этот самый колхоз и отправилась бабушка Наталья за подаянием. Туда – пять вёрст, оттуда – пять. По переметённым позёмкой полям, по заваленным снегами буеракам. В чунях.
Вернулась – уж и спать пора, уж и вторые кочета пропели – за пазухой, чтоб не промёрзли, несколько картофелин, пригоршня пшенца да шмоток сала. А главное, на радость дочерям, – сама пришла. Хотя… откуда у полуголодной бабы в «титьках» молоко? Истощала, исхудала, одни глаза да кожа.
По рассказам тётушек, старших отцовых сестёр, проголодавшийся младенец, конечно, орал всю Рождественскую ночь. Девчонки помыкались, помучались и, – хныкать-то нечего! – разыскав в телятнике промёрзшие хвостики столовой свёклы, отварили их, сделали неугомонному «мумку», по очереди затетёшкали:

                Кот Котонаич, Кот Котонаич,
                Поди к нам ночевать
                Да Ванюшу качать.
                Кот осердился,
                На печку спать ложился,
                Онучки под голову клал
                И Ванюшу не качал.
 
Если бы кто-то другой рассказал мне, что новорожденный в ту, не ласково принявшую его ночь, не умер, я бы ни за что не поверила. Но так было. Отец выжил. Всем страстям наперекор. Никого собой не обременяя. Словно неземная сила оберегла его. Ну, так Бог – не Прокошка, видит немножко… Правда, впереди мальчонку ждала не менее тяжкая жизнь – безотцовщина.
Откуда, с каких таких достатков? Но на здоровье он никогда не жаловался – с первых часов своей жизни закалённый. Помнится, если в детстве мы с братом капризничали, не хотели есть состряпанный мамой суп, выпрашивая чего-нибудь эдакого, отец искренне удивлялся: мол, какие ещё нужны лакомства, если в кладовке несчитанное число банок со всевозможным вареньем, а уж мёд вообще не сходит со стола. Детворе из его голодного детства такое и присниться не могло.
До мельчайших подробностей помнит он свою жизнь с четырёхлетнего возраста. Из его рассказов знаю и я, как складывалась судьба моих ближних. Уехавшая на Донбасс младшая сестра бабушки Натальи Нюша, как только чуть-чуть обжилась и получила крохотную квартиру, стала манить к себе старшую сестру со всей её многочисленной детворой.
В тридцать шестом году, в девятнадцать лет, первой к ней переехала тётушка Нинила, старшая отцова сестра, и, устроившись на шахту, спустилась в забой. Наведываясь в Игино на побывку, она всеми силами уговаривала мать распрощаться с беспросветной жизнью в деревне, определившись на какое-нибудь производство или вместе с нею – на шахте.
И в тридцать восьмом, когда бабушке Наталье стало совсем уж невмоготу поднимать подрастающих детей, она наконец-таки решилась. Терять ей, кроме горстки трудодней да крохотной хаты, было нечего. Ни курёнка, ни поросёнка, а тем более, коровы не имелось, нищета жуткая, а вот с переездом «на шахты» затеплилась надежда хоть как-то, без мужа, в одиночку, поставить детей на ноги.
 Отходничеством у нас по большей части занимались мужики. Диву даюсь мужеству и выносливости бабушки Натальи. Как она могла на такое решиться? Правда, именно на шахты потянулись в ту пору и многие семьи Кировской волости. Не раз слышала я воспоминания отца об этом переезде. Конечно, все события удержаться в памяти четырёхлетнего пацана не смогли, но самые яркие ощущения остались до сегодняшних дней. Многое поведал он мне из своего разнесчастного детства.

– Сестра Нинила слала письмо за письмом, а мы всё не решались, – вспоминал в который раз отец, – как с тутошнего, родного, хоть и голого, но всё же насиженного гнезда сорваться? Да и где этот Донбасс – одному Богу известно! Но, как только схлынули Крещенские морозы, а в ларях подъелись последние припасы, совсем не стало никакой мочи оставаться в Игино, и мы засобирались… Сказывают: нищему собраться – только подпоясаться. Ой ли? Решились – будто в ледяную воду ступили. На дворе зима, у нас – ни одёжи, ни обутки. Мать перештопала все хархары, чтобы хоть как-то не застудить ребятню в дороге.
Ну, ладноть, – продолжает свою историю отец, – договорилась с местным мужиком Фёдором Редькиным, чтобы на санях довёз наше семейство до Кром, двадцать пять километров по переметённым позёмкой холмам и долинам. Хоть и маленький был, и годков с тех пор несчётно минуло, но, как сейчас, помню: лежу, укутанный сеном, только лицо снаружи. Возница погоняет, лошадка поторапливается, и мне чудится: не она это вовсе мчится – столбы телеграфные навстречу бегут. Мимо, мимо… А дядька Фёдор посмеивается над моей непонятливостью, знай, конягу понукает.
Добрались мы до Орла, разыскали вокзал. Мать – за билетами. Только успевай головой вертеть, сёстры глаза поломали, по сторонам таращатся, всё внове – считай, первый раз в городе! Народа – уйма! Пялятся девки, как на иконостас. А я сижу на узлах, песни слушаю – на весь вокзал громкоговоритель надрывается. Тридцать восьмой год. Только что облетела страну новость о перелёте в Америку Чкалова и Байдукова. На всю жизнь врезалась в память песня, прославлявшая это событие: «…Байдуков летел далёко, Чкалов дальше полетел!..»
…Загрузились всей оравой со своими чувалами в вагон, и вот тут мне, четырёхлетнему мальчишке, никогда раньше не задумывавшемуся о своём внешнем виде (в Игино все так были в ту пору одеты-обуты), вдруг стало нестерпимо стыдно за наши лохмотья. Напротив сидела девочка моего возраста. Личико – блюдцем. Ехала куда-то с родителями. Взрослые прилично одеты, а уж ребёнка, как мне тогда показалось, вынарядили, словно «королевишну» из мамкиной сказки. Чудно;! Завидно даже… Видел, как «тушевались» и все наши.

Отец говорит, говорит… а взгляд его устремлён куда-то далеко-далеко… в прошлое. Обо мне он давно позабыл, или только кажется, что толкует он сам с собой?

– Едем мы, значит, едем, и наступило время обеда. Матушка стесняется при соседях вынуть узелок со скудным провиантом. В нём что? Картохи в мундирах да ситного краюха. Смотрим: выкладывает на столик провизию для своих соседка, усаживаются полудневать. Что там было, теперь уж из памяти узкользнуло, но до сих пор нет-нет да вспомнится мне их сдобная булочка-плетёнка. Настолько она поразила меня, что я как уставился на неё, так глаза отвести уже и не смог. Откуда в нашем Игино в тридцать восьмом пшеничная сдоба? Ржаного, и того не вволю…
Вытаращился я, значит, на эту булочку, прямо глазами поедаю… Не стерпела соседка, протянула мне угощение, видно, кусок в горло не полез при виде меня, дохляка. Наверно, был настолько голодным, что не заметил, как умял я ту плетёнку, мигом исчезла в моём урчащем, «прилипшем к спине» желудке. А тут ещё мамаша «королевишны» совсем расщедрилась и протянула мне конфетку… первую в моей жизни конфетку...
Угостился я, запрятал драгоценный подарок в полу одежонки (карманы дырявые), провалилась она – никому не сыскать, а мне – про запас, и в благодарность как заору вовсю мочь услышанную на вокзале песню: «Байдуков летел далёко, Чкалов дальше полетел!» Матушка толк меня в бок, мол, молчи себе в тряпочку и пяль глаза в окошко. Но все прыснули со смеху, это растопило напряжение. Принесли (дармовой, пей всяк, кому не лень!) чай в серебристых подстаканниках, махонький сахарок, и соседка выложила перед нами все свои припасы. Так я впервые заработал хлеб для нашей семьи. Потом выручал своих не раз. Малый ребёнок с голодными глазами… Как не подать милостыню? Кто ж стерпит?
…И вот добрались мы, наконец-таки, до шахтёрского посёлка «Чумаковка». Двенадцать километров до Макеевки. Недалеко от Сталино, который нынче Донецк. Приняла нас тётушка Нюша в своей крохотной комнатушке со всей душой: спервоначалу-то перекупала, накормила… а у самой уж тоже двое ребятишек – трёхлетний Коля и грудная Любочка. Даже и не представляю теперь, где мы, такая орава, на девяти метрах размещались! Помогали, чем могли, обустроившиеся раньше нас земляки: и толмачёвские Сорокины (откуда бабка моя Агриппина), и волчеямские Солодковы.
На следующий же день по приезду (а что выжидать-то?) отправились мать и вторая сестра Надя в шахтком. И устроились на работу. А Аню не взяли, и заикаться не смей, – несовершеннолетняя. В скором времени и у нас выгорело – выделили и нам комнатушку (видать, преложил Господь гнев на милость!). Такие маломерки «кухоньками» тогда называли. Но мы и ей были несказанно рады! И вроде всё помаленьку стало налаживаться: мать и старшие сёстры уходят в забой, Шура с Петей – в школу. Остаёмся мы с Аней на хозяйстве. Правда, дома сестра долго не засиживалась. Носилась от магазина к магазину, выстаивала днями в очередях. Продукты и мануфактура распределялись тогда по талонам. И Аня день-деньской их отоваривала, заодно занимала очередь и для соседей.
Разойдутся старшие по своим делам, наскучит мне одному сидеть, оденусь – и к землякам, пока обойду всех по очереди – наемся, ещё и в карманы пампушек напихают: сестёр, мол, угостишь.
А там мне уж и пять стукнуло, совсем смышлёный стал. Помню, мучаются Шура с Петькой, учат стихи на украинском, а у меня-то память – на троих хватит, мне и потом науки проще пареной репы доставались. Матушка, бывало, скажет: «Видать, тебя, Ванюша, Господь в маковку поцеловал»… и положит Богу за меня кресты… И сейчас могу рассказать стихотворение из украинского учебника, что невольно запомнилось, пока старшие над ним бились.
 И отец, с детской гордостью читает:

                …Там пенёк малэсенький,
                Замела зима.
                Там росла елыночка,
                А теперь нема.
                Хто ж зрубил елыночку?...

– Вся мебель в комнатушке нашей – отец загибает пальцы, считает, – стол, печка, сундук (ещё игинской) да три кровати. На одной спали старшие сёстры Нинила и Надя, на другой – Шура с Аней, на третьей – мы с матушкой, а Петя – на сундуке.
В пять лет появилась у меня обязанность – кочегарить. Приставили меня к печке. Мать приносила из шахты антрацит, и я – некогда в носу ковырять – наловчился растапливать печку, подкидывал уголь в топку, поддерживал огонь, а уж сварить попутно картошку – это вообще никакого труда не составляло. Мужик! Мужичок-с-ноготок… Если не в ночную, сойдутся все вечером, а я уже и картошки отварил, а там и Аня сумки вытряхнет. Ничего… жить можно… главное – питаться стали лучше, хлеба – не вприглядку. За работу старшим платили не трудоднями, реальными деньгами. А «пахать» старались сверх меры, не балованные. Помню, Надю даже от профкома наградили путёвкой в дом отдыха. Ну так давно известно: «Дальняя сторонушка уму-разуму учит».
Перед войной-то прямо пошло-пошло, – возвращается из детских воспоминаний отец, – словно какое древнее заклятье с семьи нашей спало. Вот бы поглядели игинские! Уж и квартиру дали. Просторную, хорошую. Одним словом – насилу-насилу окрепли, встали на ноги…»
 
А к этому времени земли села Кирово и деревни Игино перешли из Кромского в Сосковский район, в котором были созданы две машино-тракторные станции: Сосковская и Гнездиловская.
Крестьянин понимал: если обрабатывать землю по старинке, выбиться из нужды он не сможет никогда. И в 1934 году на кировских полях появились сначала колёсные ХТЗ, а позже гусеничные УТЗ, трактора ценились на вес золота. Через четыре года, четырнадцатого октября 1938 года, передовица районной газеты «Сосковский колхозник» расскажет о Стахановском движении, увлекая в него и тружеников района, чтобы, наконец-таки, дышащие на ладан колхозы выбились из нужды.
В селе моём в это время действовала начальная школа, появилась небольшая изба-читальня, клуб, где проходили самодеятельные концерты, а иногда «крутили» сначала немые, потом и звуковые кинофильмы.
Именно тогда решено было и в Кирово Городище построить МТС. Уже и фундамент заложили, но по каким-то причинам дело это вдруг свернули. Фундамент разобрали и перевезли на пристройки в Гнездиловскую МТС, что располагалась в барском имении в селе Алмазово.
В предвоенные годы кировская молодёжь кинулась осваивать технику. Например, в семье Булыгиных (родные моей мамы) на тракториста обучились не только четыре брата: Иван, Дмитрий, Яков и Михаил, но и младшая сестра Соня. Девчонка-то – пуд с косырем! До педалей не доставала, глядеть не на что, а всё туда же!
Отучившись на курсах трактористов, Булыгин Михаил вместе со своим земляком Хрусталёвым Афоней, устроились сначала на Гнездиловскую, потом Сосковскую МТС, получили УТЗ и с утра до темна бороздили поля многочисленных колхозов Сосковского района. Собрав харчи, уходили из дому на неделю, жили в общежитии при МТС. А когда в семи километрах от Кирова в селе Рыжково организовали сначала ЛЗС (лесозащитную станцию, которая занималась опашкой лесополос), а потом на её базе и МТС, обженившиеся к тому времени трактористы перебрались поближе к семьям.
В 1939 году, ровно за два года до фашистской оккупации моего Кирово Городища, в избе с большим палисадником, в котором под кустами акаций вечно копошилась наседка с малыми цыплятами, а на ветки ливнем обрушивались гомонливые воробьи, в крестьянской семье Булыгиных Михаила Александровича и Анны Григорьевны аккурат после Покрова; появился на свет первый ребёнок – дочка Клава, моя мама.
Но семейство бабушки Натальи Андрияхиной не ведало весточек из родной деревни. Спасаясь от нищеты, оно вынуждено было скитаться по людям, обустраиваться на чужбине, далеко от родимого Игино, от Мишкина бугра.