Новый порядок

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 2.
Глава 7.

На двадцать два тяжких месяца, со второго октября 1941 по одиннадцатое августа 1943 года, мои родные земли накрыло лютое ненастье – фашистская оккупация.
Андрияхины вернулись домой ранней весной сорок второго, когда немцы уже вовсю хозяйничали и в Кирово Городище, и в Игино. От односельчан Наталья узнала и последние игинские новости, и о том, как жили они перед самой оккупацией, в июле-августе 1941-го.
 Сорок первый был урожайным. И рожь уродилась, и яровая пшеница, и гречиха и картошка. Для нужд фронта из Кировского колхоза были отправлены сразу же все автомашины и трактора, большая часть лошадей. Но спешно, чтобы урожай не достался врагу, организовали уборку вручную. Мобилизация увела с полей самых рабо;тных мужиков, родившихся с 1905 по 1912 годы, и, конечно, основная тяжесть во время уборочной легла на плечи женщин, стариков и подростков. Хоть и наладили двусменку, сил всё равно не хватало. Убранные с полей хлеба оставались не обмолочены. Надеялись: справятся осенью и зимой. Овины под завяз забили снопами, хлеб оставался и в скирдах. (Но фашисты – что им до баб и детишек, до неминучего голода? – пожгли хлеба.
Из жителей Кирово и Игино сформировали отряд, направленный на строительство оборонительных рубежей на западе области. В него входили: Андрияхина Нинила (старшая моя тётушка), Стёпина Клавдия, Стёпина Наталья, Полетаев Афоня, Губарёв Илья, Губарёв Василий, Михалёва Прасковья, Губарёва Вера и др.
 Прихватив месячный запас продуктов, на двух колхозных телегах, по шесть человек на каждой, выехали они на Брянщину. Вместе с ними, собранный из моих земляков, ушёл и истребительный отряд под командованием члена райкома партии, кировского коммуниста Ивана Михайловича Леонова. Больше месяца и рабочие, и истребительный отряд рыли лопатами заградительные, противотанковые рвы.
Но когда немцы девятого августа оккупировали северо-западные районы Орловской области – Рогнединский, Дубровский, Клетнянский – и обошли стороной эти сооружения, рабочим, чтобы не попали в окружение, было приказано спасаться как можно быстрее. И бабы и пацаны, побросав кирки и лопаты, под прикрытием своего истребительного отряда, кинулись врассыпную.

                «… И буди проклята на сем на белом свете –
                Уж как это зло великое, несчастьице!..»

А мужики озлобились, примкнув к трёхлинейкам штыки, остались в вырытых ими рвах встречать надвигающегося врага.
Пятнадцатого сентября наступление немецких войск на Брянском фронте было остановлено. В яростной штыковой атаке Кировский истребительный отряд не только отстоял свои заграждения, но и так шуганул ворога, что тот даже драпанул, попятился на несколько километров назад. Настигая фашистов, «нанизывали, прикалывали нечисть к Брянской земле». Когда, наконец, на помощь подоспели наши регулярные войска, отряд влился в их состав.
По воспоминаниям Ивана Михайловича Леонова (однофамильца командира отряда, прозванного для отличия «Мужик»), когда после этого боя, к вечеру, подкатила полевая кухня и выдали ложки, кировцы не могли ими есть. Руки от напряжения и пережитого первого столкновения с фашистом так тряслись, что бойцы кулеш из котелков вынуждены были хлебать через край.
…Сдержать валом накатывающую армадину нашим не удалось. И уже тридцатого сентября фашисты прорвали левое крыло Брянского фронта. Вторая немецкая танковая группа генерал-полковника Гейнца Гудериана предприняла наступление на северо-восток – на Брянск, Карачев, Орёл и бронированным клином, беспрепятственно продвигалась по большаку Дмитровск-Кромы-Орёл. По просёлочным дорогам, словно пауки, расползались немецкие мотоциклисты. Второго октября враг был уже и в Дмитровске, и в Кромах, и в нашем районном центре Сосково, и в Кирово-Игино.
В начале войны кировские коммунисты по приказу райкома партии готовились к сопротивлению, к подпольной работе. Кроме Леонова Ивана Михайловича, в эту группу входили: Шилкин Иван Семёнович (секретарь Кировского сельского совета), Чириков Алексей Карпыч (перед войной – председатель колхоза имени Кирова), Солодова Дарья (член исполкома сельского совета), прославившийся в годы Гражданской войны Шелобоков Алексей Фёдорович и его племянница Антонина, Солодов Хрисантий Емельяныч (член президиума Кировского сельского совета).
Немцы прорвались настолько внезапно, что все задумки организации серьёзного партизанского сопротивления в Сосковском крае были в одночасье разрушены. Колхозы сразу же разогнаны, а их земля немцами поделена по дворам.
Германский имперский министр Альфред Розенберг объявил в своём распоряжении от шестнадцатого февраля 1942 года новый порядок землепользования, за которым присматривали старосты и полицейские, доводя до населения приказы и распоряжения немецких властей. Фашисты старались вербовать к себе на службу уважаемых, авторитетных среди жителей Кирово и Игино людей. Так, старостой служил у немцев кировский коммунист Чириков Алексей Карпыч, ушёл по своей воле в полицию и игинской коммунист Шилкин Иван Семёнович.
Новый германский порядок, изничтоживший под корень колхозы, как убеждали теперь на каждом сходе бывшие колхозные активисты, обещал «построение свободного и рационального сельского хозяйства». Фашистам грезилось: организуй они крупные поместья, а дальше, постепенно, русская деревня перейдёт на капиталистический лад. Вместо колхозов возникали общинные хозяйства. Собственно говоря, они являлись переходной формой к единоличному хозяйствованию и подчинялись уездному сельскохозяйственному штабу во главе с немецкими офицерами.
На время войны сельская община безоговорочно должна была снабжать продовольствием германскую армию. Вводилась обязательная трудовая повинность. Почему ж не похозяйствовать, применяя на всю катушку дешёвую рабочую силу подневольного населения, управляемого кнутом немецкого надсмотрщика? Выкачать, выжать все соки из оккупированных земель ради благоденствия высшей немецкой расы, а там – хоть травушка на них не расти – вот и весь секрет, единственная цель «нового порядка».
 
Живуч русский человек, вынослив! Ранней весной сорок второго, в оккупацию, голодая и нищенствуя, Андрияхины добрались наконец-таки по немецким тылам до родной деревушки и начали помаленьку (в такие лихие времена!) обживаться.
 Народ у нас – не сундук бесчувственный, жалостливый. Соседи тащили кто лавку, кто стол. Пока невесть из чего муж тётки Татьяны вязал рамы, окна избы заткнули соломой и принялись обживать углы.
 Смотались в Хильмечки, притащили кой-какого лапнику, с Кромы – рогозьев, устелили пол. Сверху – навильни, другие соломы – всё теплее. И топили ей же – старой, полугнилой, из забытых, довоенных омётов, соломой. Подымит-подымит она, потом – пых! – и как не бывало. Кирпичи печные прогреться не успевали. Надо бы дровишками, да откуда их взять-то, коли в лесах во всей волости немцы свели подчистую все дубы (после того как в Ярочкином логу, где остались ямины после довоенной разработки торфа, перевернулся немецкий танк и погиб весь экипаж) – гатили торфяники и болота для проезда грузовиков и танков. В лесах – ни орешины, всё до хворостиночки вырубили на топку.
На кировских низинных землях испокон веков разрабатывались торфяники. Подсуетись по теплу – можно хоть как-то перебедовать холода. И тальника, хмызника там же, по торфяникам – бери не хочу. А в Игино, разбежавшемся вдоль двух пригорков, с «топлей» – беда. И после войны, до самого пятьдесят третьего (пока не объединились колхозы), не позволяли срезать игинским на кировских угодьях ни лозиночки, даже на корзинки. Мужикам приходилось для хозяйских нужд: на плетушки, кубари, да и на ту же топку – воровать тальник у кировских по ночам. Но лесники-обходчики летом – по росному следу, зимой – по снегу выслеживали «покусителей на колхозное добро», и дело доходило до суда.

 …Спустя две недели, как вернулась Наталья с детьми домой, к своим разбитым корытам, пришли к ним Афоня Полетаев и Степан Михалёв. Оба начищенные, в новенькой полицейской форме, на рукавах, как и полагалось, – паучьи повязки. Пришли, значит, и уселись на коник. В руках по корзинке. Хата Андрияхинская – крайняя, с неё и начали побор. Вот, мол, так и так, тётка Наталья, начал зубастый Степан, собираем по приказу немецкой комендатуры яйца.
– Ой! Боюся вся! Напужал! Ты чей будешь-то? Кажись, по деревне ты Михалёвский? А по морде – с места не сойти – бандит бандитом! Разевай рот шире! Какие ж вам яйца, ироды, когда я тока-тока надысь с дороги? Лёгкое ли дело оттоле дотопать?... Нешто сама вам яиц нанесу? Не пособить, а последнюю рубаху готовы анчибелы снять, – платок сбился на затылок, оторвавшись от постирушки, на ходу сноровко отжимая тряпку, вытирая руки о подол завески, не стерпела, дала дрозда паразиту уверенная в своей правоте и всё ещё не научившаяся мириться с потерями бабушка Наталья.
А тут, как нарочно, пеструхе (птице этой «синей», на которую вся надёжа была!) то ли пить захотелось, то ли подошёл черёд промяться. Вышла она из-под печки и спокойнёхонько – к плошке с водой. Горлышко промочила, лапками соломку пошерудила – нырь на место, в подпечье. У Натальи аж сердце захолынуло! Афоня, гусь лапчатый, – ни слова. Только перекинул на скривившихся губах из угла в угол цигарку.
– Ё-моё! Сталбыть, по дороге, говоришь, снесла? – сощурив свои круглые поросячьи глазки, шлёп Степан на пузо перед печью и – ширк – одним махом выгреб яйца из-под курицы.
– У-у-у! Ты гляди, что делается-то! Со дна моря вынет! Христа на тебя, злыдня, нету!.. Да ведь ладно бы свежие, а то – насиженные! – Наталья полезла на рожон – прядка выбилась из-под подшалка, застила глаза, а она, не замечая того, раскраснелась, чисто девка, выхватила из корыта недостиранный рушник и хвать полицая по загривку, взашей.
– Молчать у меня! Нечего переливать из пустого в порожнее! Разлалакалась! А мне, – говорю тебе – какое дело? – как об стену горох, отбивается он от бабы, – у меня приказ: к вечеру две корзины доверху наторкать! А свежие ли, с цыплятами – до того мне и дела нету!
И вон со двора. И взятки гладки...

В полицейские попадали по-разному: одних (в основном мальчишек) загоняли насильственно: так, от опаски, оказались в полицаях Иван Ходёнков, братья Редькины. А были и шавки, кто сам ластился, среди них – Полетаев Афанасий, Михалёв Степан (те самые, что выгребли из-под печки у Натальи Андрияхиной даже насиженные курицей яйца), сам пришёл в полицаи и Сидоров Евгений и Шатунов Пётр. Ну, так известно: «Своя воля страшней неволи!»
Помнят мои земляки и фамилии старост: Винограденко Николай (шахтёр, прибывший в Игино в то же время, когда и Наталья с детьми, и улизнувший от наказания, затерявшийся где-то потом на Донбассе) и местный Полетаев Данила.
Не забыли и бои зимой сорок третьего, и участие в них наших полицаев. По воспоминаниям отца знаю об этих событиях и я. В феврале в тот год жали лютые морозы. Вот возьми ты! Детворе стужа, голод – нипочём, в избах не удержишь. Двадцать первого числа игинская ребятня на обмазанных глиной и навозом, политых водой лукошках, в домотканых штанишках – носы хлюпают, лодыжки стекленеют – ползали, что паучата малые, по Сорочкиной горе.
На вечерней заре, часов в пять, слышит детвора: бомбордировщики гудьмя гудят, тянутся один за другим в направлении широко разъезженного большака, на Дмитровск. И совсем в нескольких верстах, прямо за Хильмечками, за сосновыми глущобами, над Новогнездилово, чуть дальше – над Лубянками – чёрное-чёрное небо, прокопченный, постный, промороженный блин солнца, и – несусветный грохот, неохватное зарево. Разбабахалось – всю ночь, до каляной утренней зари.
А на другой день, двадцать второго, спозаранку, по утрамбованному немецкими танками просёлку мимо крайней Андрияхинской хаты прогромыхала вниз, к Савинкиной избе, телега, деревенский ход: «Н-но! Гамыра! Н-но! Растрёпа!». Зима, а тут – не сани, а ход! В наспех слаженной, на цыганский манер, кибитке куча мала: взрослые, детишки, тут же – чугуны, сундуки, всяческие хархары.
К Фёдору Савельевичу, в низину, вставляя палки в тележные колёса (для торможения), скатился с маковки Мишкиной горы суматошным порядком брат его Себастьян со всеми домочадцами и с прихваченной впопыхах полуобгорелой хозяйской утварью. За всю свою долгую деревянную жизнь Себастьянова телега не ведала такого гона! В тот же день от двора ко двору поползли слухи: «В Лубянках, Крупышино, Волобуево нежданно-негаданно высадился русский десант».
А на самом деле было всё вот как. Жители деревни Чувардино девятнадцатого февраля в два часа по полудню под присмотром полицаев были направлены чистить от снега большак Дмитровск-Орёл, смотрят: катят прямо на них лыжники в маскхалатах: «Ур-ра!» Слово-то какое! Словно благовест прозвучало, вот ублажили! Свои!.. Полицаи, знамо дело, – дёру! А народ было возрадовался: надо же! Красная Армия заняла в тылу врага целую округу!
Разобрали бойцов по хатам. Узнали, что третьего февраля 1943 года на станции Русский Брод высадилась Дальневосточная бригада моряков и вошла в состав ударной подвижной группы войск тринадцатой армии Брянского фронта. Бойцам предстояло сражаться в тылу врага, чтобы дезорганизовать его силы южнее и юго-западнее Орла, сковать его силы, не позволять передвигаться по шоссейным и железнодорожным дорогам, ведущим к Орлу. (А с выходом на Чувардино под их контролем окажется важная магистраль Кромы-Дмитровск). Одним словом, всячески способствовать успешному наступлению советских войск и освобождению Орла.
Переоделись в белые полушубки, маскхалаты, белые валенки, прихватили трёхсуточный НЗ и стали на лыжи. Оснащены были моряки автоматами, на волокушах – ПТРы. И предприняли дальневосточники рейд по вражеским тылам. Передвигались только ночью, по лесам, оврагам и посадкам.
 К вечеру двадцать первого отбитые моряками деревни со всех сторон обложили немецкие танки, налетела авиация (те самолёты, что видела, катаясь на горе, Игинская детвора). И устроили немцы кромешный ад, хоть ложись да помирай: с неба нескончаемым потоком, словно из преисподней, сыпалась смерть, танки били прямой наводкой, прожигали по очереди избу за избой, ревел скот, всё кругом взялось полымем. Жители – кто в подвал, кто – куда!
Начальником кировской полиции фашисты назначили Давыдо;ва. В волости он являлся полным хозяином (после немцев, конечно). Без его ведома ни один житель не имел права никуда отлучаться, не мог и без уведомления пришлых пускать к себе на постой.
Давыдо;в по приказу немецкого командования собрал всех старост и полицейских. Полагая, что его подчинённые задействованы в облаве на партизан, кинул их на подмогу немцам, на уничтожение русских краснофлотцев. Среди тех, кто участовал в бою против наших моряков-дальневосточников, были: Тихон Хохлов, Аркадий Лебедев, Афанасий Полетаев, Евгений Сидоров.
К утру моряки вокруг трёх деревень заняли оборону – тяжко дело. И разразился кровопролитный бой, в котором полегли две бригады наших лыжников. До сих пор всплывают, из уст в уста передаются в округе нашей то те, то иные подробности яростного, героического сражения краснофлотцев. Двадцатипятилетний комиссар их погиб смертью героя – когда враги окружили его, тяжелораненого, рванул кольца сразу двух гранат, унеся за собой пятерых фашистов, здесь же погиб и заслон бригады. Сражались до последнего патрона. Когда уже и отстреливаться было нечем, моряки обливали себя горючей смесью и бросались под танки. (Недаром фашисты прозвали краснофлотцев «полосатой смертью»). В бою под Крупышино был смертельно ранен и комбриг Первой бригады майор Иван Иванович Понтяр.
До двадцать пятого марта, во устрашение, немцы не позволяли уцелевшим жителям похоронить павших лыжников. Их трупами была усеяна округа трёх деревень.
Зачастую старосты и полицейские, активно, из убеждения работавшие на немцев, в издевательствах над мирными жителями часто превосходили своих хозяев.
Полями и перелесками рыскали полицаи. С ними и кировские-игинские заодно – одним миром мазаны,– куда ж деваться-то? – попал в волчью стаю, и лай, и хвостом виляй, сдирали армейские полушубки с погибших моряков, и (жутко даже представить!), не сумев стянуть с окоченевших трупов валенки, отрубали топорами ноги, привозили на санях домой, оттаивали в печи. А потом со спокойным сердцем разгуливали в них на глазах у всей деревни! Бабы качали им вослед головой: «Кому – война, а кому таперичка – мать родна!»
Мало того! Ведь они ещё за свою «работу» получали зарплату: к примеру: триста-четыреста пятьдесят рублей в месяц – для старосты, двести-триста рублей – для писаря, а полицейские, кроме денег, получали ещё и продовольственный паёк: около одного пуда хлеба в месяц! (В каждой деревне они назначались немецким комендантом в обязательном порядке). Знать, о Боге «склизкие голяшки» напрочь позабыли, и мыслить не мыслили. Страху не было на них, окаянных! Помнит. Всю подлинную правду помнит наш народ. Разве такое забывается? Вовек не знать им прощения!
Воистину, есть времена, которые испытывают души. Какими добрыми словами могла вспоминать Сидорова Евгения Митрофановича моя родная тётушка Надежда (как же ей позабудется?), если по спискам должны были немцы отправить в Германию его, жребий ему вынулся, а он, подлая душонка, тут же перекроился, поклонился ворогам в ножки, сам напросился в полицаи, и вместо себя вписал её – девчонку Надю Андрияхину. Не будет ли по старой памяти всю оставшуюся жизнь саднить её душу досада, живя бок о бок в одной деревне с эдакой мышью?
…И погнали в мае сорок второго под конвоем немцы, а с ними в помощниках полицаи, пешим ходом до Кром игинскую и кировскую молодёжь. Среди них – двух подруг: мою тётушку и её товарку Чеченёву Талю. Правда, с полпути вернулась Таля домой. В женихах у неё числился Михалёв Степан. Уломал он начальника полиции, мол, женюсь я на Тальке, породнюсь с Чеченёвыми. Что бедной девке делать, надрывай душу: или – за полицая, или – в германское рабство!
В рейхе были созданы невольничьи рынки, где любой заводчик, помещик или кулак мог просто напросто купить себе раба или рабыню (немцы называли их «остарбайтерами», а они себя сами «остовцами»). Несколько месяцев нечеловеческого, каторжного труда превращали людей в инвалидов (ими не нуждались, отсылали в Россию), а чаще – вообще сводили в могилу. Вот когда раскрывались лживые германские обещания всевозможных благ: высокая зарплата от пятисот до тысячи рублей в месяц, ежемесячные пособия оставшимся родным в размере ста восьмидесяти рублей, выделение лучших наделов земли по возвращении на родину.

Тётушка Надя в расцвете своей весны попала в Германии в работницы на хутор к поволжскому немцу Хансу Нойвурду, который в 1914 году вернулся на историческую родину. И всё у него здесь сложилось вроде бы хорошо: и тугой карман, и не прозевал своё счастье: жена Эльза, как и положено добропорядочной немке, на зубок отточила свои три «К» (кирхе, киндер, кюхе – церковь, дети, кухня), шестилетняя дочка Фрида – капля в каплю мать её Эльза. Что ещё для счастья нужно порядочному бауеру? Живи да сколачивай денежку про чёрный день. Но тут вдруг обожаемый фюрер выбил его планы из наезженной колеи, нацелился прихапнуть львиную долю, ни много, ни мало – полмира, а это – не фунт изюма – война, с которой можно вернуться покалеченным или вовсе сгинуть где-нибудь под Сталинградом или Орлом.
«Продувной» бауер откупался от Вермахта и от своей нацистской партии, как мог: частенько к нему на хутор наезжали высокопоставленные гости, устраивались попойки с домашними колбасками, со свойским пивком и шнапсом. Знал, как держать псов на привязи. Корзинами отправлялись вслед отъехавшим гостям свежая забоинка: и птица, и телята-поросята. Чем не пожертвует пройдоха-бауер, лишь бы не угодить на Восточный фронт?!
 Переодели игинскую девчонку «Надью» в униформу прислуги: юбку тёмно-зелёного цвета, такого же цвета блузку с накладными карманами, на голову – берет. Точно такую же форму носила и видевшаяся с Надей землячка Павликова Шура, ещё одна Игинская девушка, угнанная фашистами в Германию и работавшая на соседнем хуторе.
Хозяин оказался крепким, зажиточным бауером. Дом у него, не то что у игинских крестьян, – трёхэтажный! Для деревенской девчонки из русской глубинки всё здесь было в диковинку: первый этаж – винный подвал, продовольственный склад, второй – кухня, гостиная, а третий – спальни.
И хозяйство у бауера по нашим меркам – немалое. Одних коров – двадцать пять! И подоить, и накормить, и почистить! Несколько человек трудилось у него на подворье. Правда, Нойбург и сам был не лодырь, частенько помогал Наде доить коров.
За шестёркой лошадей, за телегами на резиновом ходу, за иным гужевым транспортом присматривал у него пленный поляк Юзек. Ленивый был мужичок. Но у бауера не пошалишь, антимонии ему разводить недосуг, быстренько возьмёт в шоры, – не раз учил он своего работника, охаживая вдоль боков плёткой, так, что у того потом неделю усы таращились по-рачьи, чтобы не топтал понапрасну плетей при сборе огурцов, чтобы вовремя успевал доставлять фляги с молоком на большак. Там их подхватывал молоковоз и увозил на молокозавод, возвращая хозяину платой за молоко – обрат, творог, сливочное масло, сыр. Вечером, когда Надя с хозяином заканчивали дойку, Юзеф отправлялся в повторный рейс.
Немцы – народ практичный. А уж дармовую рабсилу не использовать на всю катушку – прям-таки грех! Даже в проливенный ливень, пусть хоть дождь вбивает в крышу гвозди-сотки, Нойвур не позволял своим работникам отсиживаться без дела. В наших краях картофелесажалки объявились лишь в пятьдесят шестом году. А в Германии успешно их использовали ещё до войны. Был такой агрегат и на дворе Надиного хозяина. Правда, зе;мли его (двадцать пять гектаров) располагались на неудобье – камни, камушки, валунки да крупные валуны. Как выпустить картофелесажалку, какую другую технику на такие поля? Вот и придумал хозяин: «на гулянках», в непогоду, выдаст, случалось, работникам сапоги да плащи и – на поле каменья убирать, на тележке вывозить, у обочины дороги складывать – на ремонт пойдут. Государство за этот строительный материал бауеру ещё и заплатит.
Время от времени Нойвур отбывал на партийные сборища (член нацистской партии – куда деваться!), и тогда, по указке отца, неотступно за работниками следовала его шестилетняя дочка Фрида, приглядывала, чтобы скотина была накормлена, выпасена, во дворе – полнейший порядок.
Так и работала моя тётушка Надя в немецком хозяйстве. Пока весной сорок пятого не освободили её американцы. Добралась до русских частей. Наконец-то скинула униформу. Из разбомблённых немецких магазинов можно было взять вещей – не более одного чемодана (второй отбирался): пара обуви, сменная одежда… Потом – дорога домой, по истерзанной Европе, из поверженной Германии. А на родные Игинские земли, поскитавшись по свету, Надежда Андрияхина ступила лишь осенью сорок шестого. Вернулась – слава Богу!
В это же время вместе с тётушкой Надей вернулся из Германии и Афоня Полетаев, игинской полицай, драпавший следом за немцами с женой Раисой, дочерью и тёщей. Наверно, надеялся, что забудут земляки, как он наперебой с другими «христопродавцами» отбирал для немчуры последние крохи у голодных русских баб и ребятишек. Попав между молотом и наковальней, развернул из Рейха оглобли, думал, напоёт Лазаря, расхлёбывать не придётся, чистеньким останется, мол, под радость Победы делишки его положат под сукно, сдадут в архив, а с него – взятки гладки. Но в деревне каждый на виду, пулю не отольёшь, каждый шаг известен.
Помнили люди чинимый полицаями «новый порядок», как позабыть-то?.. И мамина мама, кировская бабушка Нюра, тоже помнила, как прикомандировали к ней полицаеву сестру забирать за просто так молоко от её Лыски.
Были и такие, кто наломал дров, наложил на себя печать позора, – идя на поводу у геббельсовской пропаганды, усевшись в чужие сани, укатил в Германию по собственной воле за счастливой долей. Немцы их родственникам на сепараторном пункте как поощрение в неделю раз выдавали ведро обрата. Но, как вскорости прояснилось: ловить журавлей во вражьем небе – дело не только не прибыльное, но и куда как опасное.
Были и те, кто доносил немцем на своих же односельчан. А ведь на Руси с каких времён бытует поговорка: «Доносчику – первый кнут!» Теперь, через столько десятков лет, в связи с его делишками, вспоминают старожилы о Михе Гадёнкове, который был в селе нашем при немцах не пятое колесо в телеге, быстренько смекнул, как прибрать вожжи к рукам, гнул своих земляков в три погибели.
 Помню, как ещё школьницей, в Кирово, участвовала я у братской могилы в праздничном митинге по случаю тридцатилетия Победы. Тогда ещё живы были многие ветераны… Стоят, навидавшиеся всяких смертей, – на груди ордена, непрошенные слёзы бегут и бегут по колючим их щекам…
И вдруг, как нарочно, явился этот самый Миха Гадёнков. С самыми вкрадчивыми кошачими манерами. Пропадай он совсем! У баб раскалёнными угольями блеснули глаза, даже остолбенели от нахальства, не сдержались, не смогли смотреть с безмолвной укоризной. Взбунтовались, дым коромыслом! Видать, дума застарелая поранила, вспомнили «горемышное житьё своё в погребах да амбарах при немцу», и давай стебать, дрызгать его же паршивой подноготной по глазам! Пригвоздили к позорному столбу: «Прихвостень фашистский! Ты, собачий сын, перед кем шапку ломал? Отца родного продашь и выкупишь! Пересчитал серебряники? Ни Бога, ни Суда страшного ты не боисся, совести нет у тебя в глазах!» Стоит христопродавец, исподлобья бирюком посверкивает, голову-то в кусты не спрячешь, приходится людской правде в глаза смотреть.
Человек и есть человек, пока в нём живы стыд и совесть – наивернейшие лекарства от мерзких делишек. И дорожить ими нужно ничуть не меньше, чем собственным здоровьем.