Собственный мир

Размеренный шаг, руки в карманах. Глаза опущены в мокрый асфальт, вбирающий последние тени ночи. Небо на востоке только розовеет, как свежий шрам. Город ещё спит, и в этой временной щели — между теми, кто уже свалился в сон, и теми, кто ещё не проснулся — она чувствовала себя единственной настоящей. Такси проносились мимо, как стаи механических рыб. Серые дома впитывали предрассветную сырость, готовясь к дневному пеклу. Дворники мели тротуары, не глядя на проходящую девушку с розовыми — не от зари, а от внутренней боли — мечтами.

Она свернула во двор. Тишина, нарушаемая только далеким гудком поезда и вечным, низкочастотным гулом — дыханием спящего левиафана. Она поймала такси, устало выдохнула адрес и прильнула к стеклу.

Желтая машина неслась по пустынным улицам. В её отражении в стекле мелькало тонкое лицо с почти идеальными чертами, испорченными лишь одной деталью: маленьким, дугообразным шрамом над левой бровью. Автограф осколка. Память об аварии три года назад, которая оставила её в этом мире одну.

По щеке скатилась слеза, потом вторая. Они встретились на подбородке, слились в одну тяжелую каплю и сорвались вниз, разбившись о джинсы хрустальным созвездием. Первый луч солнца, коснувшись этого миниатюрного моря, осветил изнутри её лицо.

Одиночество было тяжелее воспоминаний. Работа в магазине белья — тихий театр чужих желаний. Вечера — старый диван, книга, мысли, уходящие в тупик. Её парень, красивый и потерянный, год назад ушёл в свой окончательный мир через иглу. Героин оказался сильнее их сказки.

И тогда она построила свою сказку. Не веру в Бога — веру в Другой Мир. Свой, персональный. Каждую ночь, перед сном, она, как архитектор, достраивала его по кирпичику. Это была её тайная духовная жизнь, её запасной выход. И она была в нём настолько уверена, что это перестало быть фантазией. Это стало планом.

Каждую субботу в четыре утра она выходила гулять — дышать свободой от чужих глаз. Видеть город спящим, без масок. Она любила его, этого бетонного зверя, веря, что под маской зла и равнодушия скрывается что-то ранимое и доброе, просто пытающееся выжить.

На третий день плана она сняла квартиру. Не просто квартиру — пункт назначения. На двадцатом этаже самого высокого дома в районе. С видом на весь город. Новый, светлый дом, пахнущий не жизнью, а возможностью. Она перевезла туда купленные вещи: диски, платье, безделушки — реквизит для «самого лучшего дня в жизни».

В ночь перед ним ей приснился кошмар. Она летела над своей выдуманной страной, но не могла остановиться, её крутило и рвало, жители внизу кричали не от восторга, а от ужаса. Она проснулась с криком, зажатым в горле.

Утро. Она накрасилась, оделась и уехала на электричке за город. Ей нужно было проститься. Не с людьми — с природой, с тем «врагом» города, которого она никогда по-настоящему не знала. Берёзовый лес, трава, запах реки — всё было прекрасно, чужеродно и безмолвно. Здесь не было диалога. Здесь была лишь красивая, немая картина. И она поняла: она не может здесь остаться. Она предала город, познав его антипода, и теперь город её отвергал.

Вернувшись на закате, она почувствовала холод. Каменная платформа не приняла её. Магазинные витрины смотрели стеклянными глазами.

В съемной квартире на двадцатом этаже она распахнула окно. Вместо привычного шепота и дыхания в комнату ворвался рёв. Вой сирен, рокот моторов, гул миллионов жизней, слившийся в один протяжный, бессмысленный крик бетонного монстра. Воздух был густой, пахнущий бензином и тоской.

Она налила дорогого вина, села в кресло, включила музыку. Но звуки не могли заглушить зов распахнутого окна. Внизу, на чёрном бархате ночи, рассыпался бисер фонарей, выписывая таинственные, нечитаемые руны. Город умирал, чтобы возродиться с утра без неё.

Она выключила свет и села на подоконник. Холодный ветер, словно порезанный о стекла небоскрёбов, ласкал её лицо.

«У тебя остался час», — проскрежетал город в гуле магистрали.
«Почему час?»
«Познав тишину, ты разучилась слышать меня. Ты стала чужой».

Слёзы текли сами, солёные и горячие. Она хотела только его — этого чудовищного, родного, единственного, кто знал её боль. Она не хотела предавать. Но её личный мир звал сильнее.

Лицо её внезапно просветлело, как от найденного решения.
«Тогда я возьму тебя с собой».
«Куда?» — еле слышно прошелестел город, растворяясь в ночи.
«В мой мир».

Она повернула голову, в последний раз окинув взглядом бесконечное, сверкающее чрево левиафана. Затем резко встала. Шаг вперёд — не падение, а вход. Подоконник уплыл вверх.

На полу, у стены, остался стоять бокал с недопитым вином. Тепло отпечатков её пальцев медленно улетучивалось в холодный воздух комнаты, вдогонку за хозяйкой, наконец-то попавшей в тот самый, единственный мир, который она построила себе сама.