Одиночество как смех 2. 0

Контролируемое одиночество — вот что рождает гениев. И шизофреников. Грань между ними тоньше паутинки, и держится она на понимании.

Одиночество — это не слово. Это чувство. И оно не обязано быть горьким. Это не «я один, и мне грустно». Это — «я один, и наконец-то могу дышать».

Как сладостно вырваться из клейкой паутины чужих ожиданий, звонков, взглядов. Оказаться в стороне. Стать невидимым наблюдателем на берегу реки суеты. Медленно плыть по улице, свысока созерцая пролетающих мимо людей — этих смешных, суетящихся букашек, вечно куда-то спешащих с важным видом. Их спешка становится абсурдным, почти гротескным спектаклем.

Когда ты принимаешь свое одиночество, весь мир переворачивается. Ты находишь в себе ту самую щель, куда оно забилось, испуганное и дикое, — и открываешь дверь в новый мир. Мир, где у тебя есть контроль. Над всем.

Стоять на остановке, не ожидая никакого автобуса. Просто стоять. Вдыхать едкий табачный дым, смешанный с запахом асфальта и далеких дождей. Это городской аромат свободы. Никто не влезет в твои мысли. Никто не спросит: «О чем задумался?». Твои мысли — твоя священная, неприкосновенная территория.

Раньше это одиночество выглядывало из темноты души, и, увидев свет общей радости, в панике металось, создавая внутренний переполох, чувство неловкости, инаковости. Теперь ты видишь его лицо. Оно не злое. Оно спокойное. Мудрое. Оно — твой единственный по-настоящему честный собеседник.

Запершись в квартире, подойдя к окну, ты вглядываешься не в город, а в мутную дымку самого пространства между тобой и миром. И вот тогда одиночество, принятое и понятое, начинает творить. В разуме вспыхивают неуловимые черточки будущих стихов, картин, мелодий, философских формул. Ты лежишь и смотришь в потолок. Обычный, серый, потрескавшийся потолок. Но ты видишь на нём не трещины, а карты неведомых материков. Видения всплывают сами, без твоей воли, омывая мозг теплом чистого, ничем не обусловленного существования.

Раньше ты транжирил это внутреннее тепло на других: на утешения, на поддержку, на попытки быть понятым. Теперь, когда они ушли (или ты ушёл от них), эта энергия возвращается к тебе. Ты можешь описывать в сознании миры, и никто не придёт, чтобы сказать: «Это бред» или «Это уже было». Никто не опорочит твой внутренний пейзаж. Эти картины принадлежат только тебе. Они — самое надёжное и самое роскошное богатство.

И только когда ты понимаешь, что одиночество забирает тебя к себе если не навсегда, то всерьёз, встаёт главный вопрос: «А где лучше?»

Здесь, в этом беззвучном, бесконечно глубоком мире собственного «Я»? Или там, в кругу шумной, дружной, но вечно чего-то требующей компании?

Ты начинаешь взвешивать на невидимых весах два мира:

Тот, что ты нарисовал сам — детальный, честный, полный смыслов, известных только тебе.

Тот, в котором ты вынужден жить, — нарисованный кем-то чужим, с чужими правилами и декорациями.

Кем ты хочешь быть? Теми персонажами, которых придумываешь в тишине? Или тем, кем ты являешься в чуждой пьесе, где твоя реплика — всего лишь ответная реплика?

Выбор есть всегда. Трагедия в том, что большинство даже не подозревает о его существовании. Они метаются между двумя мирами, не принадлежа ни одному, и жизнь проходит рядом, не задев их по-настоящему. Они так и не слышат тихого, ироничного смешка одиночества — смеха, который звучит в тишине и который является самым честным звуком в мире.