Настоящая печаль 2. 0

На столе стоит стакан. Гранёный. Самый обычный. В нём — прозрачная, тягучая жидкость. Если поднести к носу, пахнет спиртом, тоской и концом света. Солнечный луч из окна, пыльный и назойливый, проливается на стол жёлтым пятном, лезет в грани стакана, разбивается там на дешёвые, бензиновые брызги.

Он сидит, вобрав голову в плечи. В одной руке — огурец из банки, зеркально-зелёный, пахнущий уксусной иллюзией свежести. В другой — пустота, которая скоро сожмётся в кулак. На него надет ободранный пиджак, штаны в грязи и пятнах. От него пахнет. Пахнет рвотой, перегаром, немытым телом и непрожитым месяцем, который сгнил заживо.

Он не понимает. Его ум, протухший от дешёвого спирта и ежедневного поражения, уже не схватывает причин и следствий. Он просто фиксирует: мир жесток. Нелеп. Неправилен. И сегодня с ним случилось самое страшное, что только могло случиться на свете. Горе, рядом с которым смерть человека — ерунда, сущий пустяк.

Слеза накатывает медленно, тяжело, как ртуть. Она висит на реснице, дрожит и падает прямо в стакан. Разбавляет сорокаградусную тоску солёной водой отчаяния. Ему всё равно. Он поднимает стакан, залпом выпивает всё — и спирт, и слезу, и свет из окна. Морщится. Закусывает огурцом. Хруст кажется неестественно громким в тишине комнаты.

И тут его взгляд, мутный, налитый слезами и водкой, падает на пол.

Рядом, скорчившись, лежит его друг. Тот самый, с которым ещё утром делили последние пятьдесят рублей на бутылку. Лицо друга — кровавое месиво. Разбитый нос, распухшая губа, синяк под глазом, который уже цветёт сине-фиолетовым. Дышет тот тяжело, со свистом.

В глазах пьяницы снова пролетает та самая искорка. Не прозрения. Не раскаяния. Искорка чистого, животного ужаса. Ужаса перед тем, что он натворил. И перед тем, что теперь осталось.

Он медленно поднимает взгляд с избитого тела на стол. На пустую бутылку, которой он это сделал. Вернее, на то, что от неё осталось: горлышко, торчащее из картонной этикетки, и осколки на полу, блестящие, как его нынешние слёзы.

Его губы шевелятся. Из горла вырывается хрип, клокотание, попытка слова. Он смотрит на друга, на осколки, снова на друга. Мир сужается до этой чудовищной диады: причина и следствие. Виновник и жертва. И они — одно лицо.

Он произносит. Голос — сиплый, сломанный, но в нём слышна не детская обида, а древняя, вселенская жалость к самому себе.
— П…рас… — выдыхает он, и в этом слове — вся вселенская безнадёга. — Зачем… Зачем бутылку разбил?

Вопрос повисает в пыльном воздухе, смешиваясь с запахом крови и спирта. На него нет ответа. Есть только тихий стон на полу и пустота в гранёном стакане, где догорают последние брызги жёлтого, бесполезного света. Настоящая печаль начинается не с удара. Она начинается с этого вопроса, заданного в пустоту. Вопрос, на который ответ знает только разбитое горлышко, да так и не скажет.