Игла 2. 0

Синие кружева. Такого синего не бывает в городе. Оно тянется по линии горизонта, сшивая море и небо невидимым, но прочным швом. Волны — упрямые карлики в сизых доспехах — набегают на песок, шипят и откатываются обратно, побеждённые неподвижностью суши.

Земля здесь обрывается. Песчаный уступ, будто гигант отломил кусок берега и отставил в сторону. Наверху, на срезе, стоит сосновый лес — тёмная, колючая щетина на теле планеты. Сквозь неё пробивается розовая пелена заката, но это обман: на самом деле это тьма начинает свой неспешный разлив.

Где-то за краем мира гудит корабль. Долгий, низкий звук, похожий на прощальный вздох. Он не нарушает тишину, а лишь подчёркивает её глубину. Это не мёртвая тишина предместий, где каждый звук — враг. Это тишина-основа, в которую вплетены крик чаек, шелест отступающей воды и собственное дыхание.

Ветер дует с моря. Несёт запах соли, йода и чего-то бесконечно древнего и чистого. Этот воздух — как холодная примочка на разгорячённое лицо городской жизнью. Он стекает по коже, от кончика носа к пяткам, забирая с собой пыль и усталость. А снизу, из-под босых ступней, идёт ответный жар. Песок, нагревшись за день, отдаёт тепло, пытаясь отгородить хрупкое человеческое тело от ночного холода. Получается баланс. Шаткое, прекрасное равновесие между двумя стихиями.

Хочется лечь на песок и раствориться. Но что-то тянет наверх, на обрыв.

Поднявшись, видишь море с высоты. Оно кажется ещё более одиноким и бескрайним. Не друг, не враг — просто величина, рядом с которой любая человеческая драма смехотворна. Трава на краю обрыва жёсткая, колючая, серо-зелёная. В ней нет ласки. Она охраняет пропасть.

И тогда приходит мысль — вернуться вниз. Распластаться на песке лицом к горизонту и просто смотреть. Впитывать каждую волну, каждый отсвет на воде, каждый изгиб линии, где синее кружево неба сменяется синим бархатом моря.

Собирать их взглядом. И нанизывать.

Нанизывать, как бусы, на острые иглы памяти.

Чтобы потом, через годы, через десятилетия, когда жизнь сожмётся до размеров тёплой комнаты и старческого окна, можно было, как сказочный ёж, снимать с этих игл целые картины. Доставать из кладовой сознания не абстрактные «воспоминания», а вот этот конкретный вечер: шум прибоя-карлика, холод ветра на переносице, жар песка под пятками, розовую пелену в колючей щетине леса и одинокий гудок корабля, уплывающего в синие кружева.

Игла памяти — страшный и прекрасный инструмент. Она ранит, когда нанизываешь момент, понимая, что он уйдёт. Но она же — единственная надежда, что что-то останется. Что кроме опыта, прожитой жизни, останутся и эти рамы — то страшные, то удовлетворённые, — в которые будет заключена невыразимая красота мира, увиденная однажды на краю обрыва, между жаром земли и дыханием ночного моря.