Вчерашнее будущее 2. 0

Ты смотришь на мир с ожиданием. В этом — твоя первая и главная ошибка. Ожидать — значит бездействовать. Бездействовать — значит позволять будущему, которое ты рисуешь в голове, тихо умирать, пока ты смотришь на него, как на чужую картину в музее.

Тебе нет двадцати. Ты уже видишь себя там — за рулём машины, имя которой не можешь выговорить; на сцене, перед морем лиц; в кабинете, где решения твои меняют что-то. Это может случиться. Но не с тобой. Не с тем, кто только видит. С тем, кто делает. И «потом» начинается не завтра. Оно началось вчера. Каждый твой сегодняшний выбор — это кирпич в стене того завтра, о котором ты мечтаешь или которым будешь ужасаться.

Они вокруг тебя. Стадо. Не люди — животные в человеческой кожей, созданные, как они думают, чтобы потреблять, а на самом деле — чтобы быть потреблёнными. Они приходят домой, валятся на диван и тонут в пиксельном свечении экрана до вечера. Вечером, с пустотой за стеклянными глазами, идут в клуб — не танцевать, а ждать. Ждать, что будущее свалится на них вместе с диджейским ударом или взглядом незнакомки. Их мозг — не орган мысли. Это ретранслятор. Что вложили в него утром через ленту новостей, подкаст или телепередачу, то и транслируется к вечеру в виде «собственного» мнения. У них не лица — задницы, подставленные под любой поток информации. Тупизм стал пандемией. Он не разбирает, богатый ты или бедный.

Хочешь быть другим? Перестань ждать. Будущее не наступит. Его берут.

Я рос среди таких. Не в богатом районе. Двор, где главной валютой были не деньги, а чья-то папина машина или крутая куртка. Мне было пятнадцать, и я заглядывался на это. Завидовал? Было дело. Пока не понял простую вещь: их «удача» — это не их заслуга. Это кошелёк родителей. А кошелёк — ненадёжная вещь. Он может опустеть. А что останется?

Я пошёл работать. Через родителей, да — в восьмом классе иначе никак. Первая зарплата была смешной. Но она была моей. Когда я клал эти смятые купюры в карман, мир вокруг менял плотность. Друзья, получавшие от родителей на «прогулку» в пять раз больше, перестали быть объектом зависти. Они стали… прозрачными. Я видел сквозь них — видел их зависимость, их инфантильность. Они говорили о крутизне, а я уже знал цену восьмичасовой смены. Я взрослел не по годам, а по часам, работая, учась и таская на себе младших братьев. Моё «вчерашнее будущее» пахло потом, типографской краской с работы и пылью школьных учебников.

Потом мы подросли. Мои ровесники начали думать о деньгах. «Надо бы подработать», — говорили они. «Вот бы своё дело», — мечтали. Я слушал и кивал. А внутри — зверел. Потому что я уже не думал. Я делал.

Я приходил к ним с идеями. Простые схемы, где нужно было не миллионы вложить, а просто поработать руками и головой. «Фасовка товара для мелкого бизнеса! — говорил я. — Берём пять человек, договариваемся с конторой, работаем два вечера, делим деньги». Их глаза загорались. «Да! Круто! Я в деле!»

А через неделю, когда я, уже договорившись, приходил за результатом, начиналось.
— Ой, знаешь, времени нет…
— Да я вроде передумал…
— Мне родители сказали, что это ерунда…

Они отмазывались. Не передо мной. Перед собой. Чтобы заглушить стыд. Стыд за то, что в девятнадцать лет твоя самая большая самостоятельность — это выбрать, на что потратить папины деньги. Они предпочитали удобное рабство на родительской шее каторжной свободе своего заработка.

И я понял окончательно. Пропасть между нами — не в деньгах. Она в воле. Они ждут, когда жизнь сама поднесёт им всё на блюде. А я знаю: блюдо это пустое, если ты сам не положишь в него хоть что-то, добытое своими руками. Сегодня. Сейчас.

Моё «вчерашнее будущее» было тяжёлым, несправедливым, грязным. Но оно было моим. Я строил его кирпичик за кирпичиком, пока они рисовали в воздухе замки из воздуха родительских обещаний.

Так что слушай. Если ты сейчас читаешь это и планируешь свою прекрасную жизнь «потом» — остановись. Оглянись. Твоё «потом» уже началось. Оно в этом самом моменте, когда ты решаешь: встать и сделать хоть что-то. Или остаться сидеть, подперев голову рукой, в ожидании золотого будущего, которое никогда не наступит, потому что его фундамент нужно закладывать не завтра.

А вчера.