Про Капитолину и не только... 4

Ода сантехникам

Приближался Новый год. Капитолина Кузьминишна поехала на рынок за говяжьими ногами для холодца. Взяла меня с собой.
Мы вышли из дома ранним морозным утром, тепло одетые. На темных пустых улицах еще горели желтым светом уличные фонари. От мороза слипались ноздри.
В холодном рыночном павильоне Капитолина знала куда идти и уверенно зашагала в мясные ряды. У нее там был знакомый мясник Игорёк. Я шла за ней, стараясь не отставать. Я была здесь впервые, и мне было интересно всё: и чем торгуют, и сами торгующие – с громкими призывными голосами, ловко отрезающие на пробу ломти соленых огурцов, кидающие на железные весы крепкие белые кочаны капусты, насыпающие картошку в гулкие ведра...
На торговок мясом Капа походила статью, и я живо представила себе ее за прилавком: пуховый платок на голове, фартук поверх зимнего пальто, белые нарукавники... Наливная, краснощекая, иногда уходящая покурить куда-то за висящие туши: «Игорёк, присмотри!» Взгляд грубый, открытый, без привычного интеллектуального прищура. Отвесит говядины, спросит: «Вам ноги порубить?» И вместо Игорька – хряс-сь топором! Только брызги белых осколков в разные стороны!
Вернулись домой замерзшие. На кухне выгрузили из сумок завернутые в газету нарубленные говяжьи голяшки. В некоторых местах они прорвали газетный лист, и белая сахарная кость вывалилась наружу. 
Холодец Капитолина варить умеет. И своих френдов уже напугала таинством его приготовления, художественным по стилю и бескомпромиссным по содержанию.
Хотя всё ведь так просто! Большая кастрюля, промытые говяжьи ноги, соль, лук, чеснок, перец горошком, морковка, лавровый лист…
Когда кухню заполнят сумерки, смешавшись с аппетитными запахами разваренного мяса и чеснока, холодец будет готов. Накинув на голову теплый платок, она по очереди вынесет на балкон миски, затянутые пленкой. На пленку тут же нападают и заискрятся острые снежинки. Из кармана халата она достанет пачку сигарет, закурит. Курить будет долго, переживая о чем-то личном, о прошлом…
Вернется на кухню раскрасневшаяся. Стянет платок с головы на плечи, проведет пальцами по мокрым щекам…

Я просыпаюсь в темноте раннего декабрьского утра с чувством грусти и жалости. Лежу, закрыв глаза, и представляю, как она сейчас стоит у окна с первой чашкой кофе французской обжарки и смотрит на темную, холодную улицу…
И думает…
Она думает о людях за светящимися окнами в доме напротив. Они сейчас встают, чтобы ехать на свои ненужные работы…
Она и сама когда-то была ненужной мотальщицей. В трудовой книжке у нее осталась одна-единственная запись: «Мотальщица широкого профиля». Место работы она не меняла. Не летун! (Или – не летунья?)
Сейчас у нее нужная работа. Она – писатель. (Или – писательница?) Ей не надо никуда ехать. Не надо даже выходить из дома. Если лишь на рынок за разливным молоком, которое не пьет, да за коровьими ногами для холодца, или в поганый «Перекресток» за уксусом и горчицей для своей заклятой подруги Светки, с которой она в ссоре из-за какого-то недавнего случая; иногда – в не менее поганую «Пятерочку» за "Отрубями из амаранта."
Сколько она знает профессий? Немного, начиная с мотальщицы и кончая писательницей. Среди них нет профессии сантехника. Это неправильно. Ведь у нее были знакомые сантехники. Она рассказывала про Бронсона (неужели того самого?) и про Петра, который как-то правильно накрутил сифон.
С улицы доносится мягкий шорох машин. Я открываю глаза. За окном идет снег. Он виден в свете фонаря. Я лежу и смотрю на потолок. Сейчас свет от фар проекцией окон пересекут его… Как в той, прошлой жизни, в прошлой моей квартире...
Но машины проезжают, снег падает, а светлых полос на потолке нет... нет... не-е-.. не... н-н... н…

...у меня тоже был знакомый сантехник… в той... прежней жизни... Его звали Пекка.
Я ему нравилась. Я была красива, молода, одинока и танцевала в варьете. Последнее ему нравилось особо. В молодости он занимался бальными танцами и один раз их коллектив возили в Москву на какой-то конкурс. Или фестиваль?
Москву он увидел в первый и последний раз. Увидел мельком из окна автобуса. Пекка был в этом городе чужим, и город ему не понравился.
Когда мы познакомились, Пекка был уже не молод, но худощав, подтянут и продолжал танцевать.
Бывшие бальники традиционно собирались в старомодном клубе-баре, пили пиво и танцевали. У Пекки не было партнерши, и он хотел, чтобы ею стала я.
Он приходил по вызову, когда в квартире ломалось что-нибудь из сантехники или надо было проверить тягу в АГВ.
В черном комбинезоне, в свитерке с вытянутым воротом на худой шее и черной же вязаной шапочке. От него пахло мокрым железом.
Его обожали мои домашние животные. Кошка Маруська норовила усесться прямо перед ним, когда он открывал дверцу топки агрегата. Ведь мешала зараза... Сидела важно, с наглой рыжей мордой, разглядывала пыхающий голубой газовый цветок своими круглыми зелеными глазами...
Хотелось схватить ее за шкирку и выбросить в коридор, дав пинка… Лапами вперед, прижав уши, она часто летала по длинному коридору, когда ее нахальство выводило меня из себя... Ей нравились эти полеты.
Пекка был толерантен. Встав на колени позади Маруськи, он делал свою работу, не трогая ее, не отодвигая, как будто даже извиняясь, что мешает...
Верная собака Марта не признавала чужих, не любила гостей. Неслась по коридору на них из кухни собакой Баскервилей, если не услежу... Мужики в страхе размазывались по стене. Женщины умирали навсегда.
Марта… Марта была, по-своему, очень деликатна. Был в ее жизни один не совсем нравственный поступок, которого она стыдилась.
До Маруськи жил в доме кот Васька – «боец и производитель». Дрался с местными котами и весной не было ему отбоя от кошек. Часто из кухонного окна можно было видеть, как он важно идет через двор, а следом, по подтаявшему снегу с черными проталинами – несколько кошек, с драной фавориткой впереди.
Как-то сварила я курицу для салата. Ждала гостей. И оставила на плите. Крышкой закрыть не смогла. Ноги курицы мешали, торчали из кастрюли, как оглобли... Я чем-то занялась, потом легла отдохнуть. Заснула. Спала недолго.
Как только встала, кот Васька потребовал открыть входную дверь, чтобы уйти гулять. Стоял около двери и орал противным голосом. Я открыла, и он тут же исчез.
А где Марта? Обнаружила ее под журнальным столиком. Она, мелко дробя по полу хвостом, смотрела на меня каким-то отчаянным взглядом и не хотела вылезать. Я удивилась. Что это с ней?
Пошла на кухню делать салат. Кастрюля стояла на плите. Но курицы в ней не было! На полу тоже не было. Нигде не было... Ни костей, ничего! Только жирное пятно около плиты. И всё!
Сожрали ее мои домашние животные. Работали вдвоем. Сильный Васька впрыгнул на плиту и вытащил курицу из кастрюли. Марта стояла на шухере.  Сбросил вниз, и они ее раздербанили и сожрали... вместе с костями…
Хитрый Василий тут же ушел гулять. Сбежал от греха подальше. Не появлялся дома дня два. А совестливая Марта переживала под столом. Даже на вечернюю прогулку была готова не идти. Так переживала…
 
Пекка не размазался по стене, когда вошел в квартиру в первый раз, весело что-то сказал бросившейся навстречу Марте, протянул руку. И Марточка завиляла хвостом и, встав на задние лапы, положила передние ему на плечи и лизнула в подбородок. Они – друзья.
Кажется, его полюбили даже комнатные рыбки и вздорный попугай Петька, который вообще никого не желал признавать. Когда Пекка приходил, попугай громко и сварливо сообщал:
– Пет-ть-ка хор-роший! Слышалось как: «Пек-ка хор-р-роший!»
И это было правдой…
Я не согласилась пойти в партнерши к Пекке. Мне казалось дурным тоном быть в компании пожилых людей, пить с ними пиво и танцевать их старые танцы.
Наверное, представляла я, они обязательно танцуют танго… И он – тоже. С резким броском головы направо-налево, старомодно придерживая партнершу за спину большим пальцем, отставив в сторону твердую ладонь и ведя ее в танце четко и напряженно…
А может, он мог бы станцевать танго как Аль Пачино... из «Запаха женщины»? «Если ошибетесь, просто продолжайте танцевать…»
– Господи, хорошо-то как! – открываю я глаза и вдыхаю памятный запах мокрого железа: – Отчего я не согласилась?
И опять засыпаю..

… в 90-х  наступило непонятное, смутное время национального величия и освобождения глубоко запрятанного душевного эгоизма и ненависти, и я почувствовала растерянность, чувство унижения. Я стала часто плакать...
– Откуда эти слезы...  Зачем они? – мне, как Лизе в «Пиковой даме», было одиноко и грустно... Мне было непонятно мое будущее. Пекка тоже не понимал, откуда эти слезы, но успокаивал простыми словами. И мне становилось легче…
Той последней холодной зимой, перед моим отъездом, батареи вдруг стали холодными, хотя газ по-прежнему пыхал в топке агрегата. Ночью я спала в пуховом зимнем комбинезоне под пуховым одеялом. Рыбки замерзали и испуганно искали место, где спрятаться от холода: в водорослях, под корягой, в гроте...
Шерстяная незамерзающая Маруська вставала на задние лапы и, упираясь передними на край аквариума, с любопытством наблюдала за ними. Иногда мягкой лапкой брезгливо трогала холодную воду и поглядывала на мою реакцию. Я кричала: «Брысь!», и тогда она убирала лапу от воды и лениво спрыгивала с тумбочки. Ведь не породистая, обыкновенная кошка! Правда, красивая. Любит тухлую кильку... А туда же – брезгливо трогает лапой холодную воду...
Когда пропал Васька, я купила ее весенним солнечным утром у бабки на рынке. Красивый рыжий котенок, закутанный в шерстяной шарф в желто-коричневую клетку, смотрел на меня круглыми, прозрачно-зелеными глазами. И я не смогла пройти мимо. Красавица ты моя, беспородная!
Я согревала рыбкам воду в аквариуме кипятильником. Стояла рядом, следила за градусником. А однажды… на минуту побежала ответить на звонок и не уследила...
Нет... нет... не вспоминать!..
Петька согревался сам: распускал перья и прятал голову с торчащим хохолком под крыло…
Ранним холодным утром я вставала, умывалась ледяной водой, надевала сапоги (или я в них спала?) и шла к Пекке. Их сантехнический отдел находился недалеко, в подвале многоэтажки. Вход со двора, по ступенькам вниз...
Он приходил и спасал нас от холода, разбирая и чиня какие-то винты, врезал новые, выпускал воздух из труб...
А потом, уже в тепле, я, опять вспоминая свое неприютное и пустое место в городе, который вдруг стал чужим, как когда-то Москва для Пекки, плакала у него на плече, а он гладил меня по спине и успокаивал простыми словами...
Здание старого варьете, где я танцевала, купили для перестройки в бизнес-центр. Варьете там оказалось без надобности. Верность старым традициям была уже не в моде.
Из артистов, оставшихся не у дел, срочно сколачивались мобильные танцевальные группы на самоокупаемости.
В других варьете запоздало оголяли грудь танцовщицы, похожие на заезженных лошадок и голодных русских борзых. Если раньше они ни за что не соглашались на сценический костюм с открытой грудью, то теперь были готовы к нему... Ничего не помогало. Народ был занят внезапно открывшейся для него жизненной перспективой. Нищей и бесправной – для одних. Богатой и успешной – для других. Одним надо было это осознать, другим – успеть! На голых лошадок и борзых в перьях можно было посмотреть и потом. А сейчас надо было что-то осознанно или неосознанно успевать делать…
Пекка брал деньги только за купленные им детали...
И вот однажды он заболел. А в ванной засорилась канализационная решетка, и вода не сливалась, а стояла на полу. Я вызвала сантехника. Мы все ждали Пекку. Мы не знали о его болезни.
Марта на звонок подбежала к дверям, принюхалась и глухо заворчала.
Не Пекка!
Я увела ее, закрыла в комнате, и оттуда долго был слышен ее недовольный лай.
Чужой сантехник в брезентовой куртке и пестрой вязаной шапочке, которую надевают под шлем водолазы, не разуваясь, вразвалку прошел мимо меня к ванной. Любопытная Маруська появилась из кухни, но была коротко отброшена с дороги ногой в резиновом сапоге.
– Ну, тут, хозяйка, работы надолго… – нахмурился он, разглядывая воду на полу.
– Почему надолго? Засор! Надо тросом прочистить! Или вантузом! – показала я свои знания, полученные от Пекки.
– Здесь донный клапан нужен, – не слушая меня, в глубоком раздумье покачал он головой. – У тебя есть?
– Нет, – испугалась я. Про донный клапан Пекка никогда не говорил.
– Ну вы даете! Клапана нет! Ладно, пока начнем без клапана. Трос есть?
– Есть! С ручкой.
– Неси!
Я принесла и деликатно ушла на кухню ждать. Ждала недолго.
– Хозяйка! – позвал он. – Так. Вода ушла. Плати за работу, а я – за донным клапаном в магазин. Деньги на него тоже давай!
Он назвал сумму. Сумма немного смутила своей точной цифрой до единиц. Не торгуясь, заплатила. После его ухода, принялась тряпкой вытирать в коридоре пол от следов его грязных сапог.
И тут опять раздался звонок в дверь. Длинный, требовательный…
Так звонят люди, облеченные властью. Марта за дверью зашлась в негодующем надрывном лае.
Я открыла.
Мама моя! Еще один сантехник в пестрой водолазной шапочке с мотком троса на плече. Марта с лаем начинает рваться из комнаты. Любопытной деревенской родственницей маячит позади меня Маруська.
– Вы донный клапан ставить? – преграждаю я ему дорогу. – Вам ваш… э-э… коллега сказал?
– А что, он уже был? – насторожилась водолазная шапочка. – Кто?
– Я имени его не знаю…. –  чуть ли не пою я. Мне смешно. – Был. И ушел покупать этот клапан. Я ему денег на него дала.
– Ну, вот не люблю я таких! Друг называется! – стучит он ребром ладони по другой, совсем как Федул, друг Афони из фильма. Эти двое очень похожи на героев режиссера Данелии. Я люблю его фильмы!
– Не уважаю! Ведь договорились! Куда он пошел? – вскидывается «Федул».
– За этим клапаном…
– Какой на хрен клапан! Магазин где? – не дожидаясь ответа, он разворачивается и несется по ступенькам вниз, моток троса, как живой, прыгает на его плече.
– Магазин направо, за углом... – вслед кричу я. Закрываю дверь и иду в ванную. На полу… опять грязная вода.

Пекка… Пекка… Где ты?

...я выхожу на улицу и одиноко бреду под декабрьским дождем.
Я вижу в черном окне многоэтажки в тусклом свете от светильника из прихожей ее фигуру.
Я узнаю ее. Я рисовала эту фигуру. Я досконально знаю ее очертания. Ее хорошо рисовать. Она была бы интересна  художнику Ботеро. У нее есть фактура. Ей надо было идти не в мотальщицы, а в натурщицы.
Я узнаю ее шляпочку. Она допивает кофе, потом закуривает первую утреннюю сигарету. Глубоко затягивается, потом скашивает губы набок и задумчиво пускает дым вверх. И снимает кончиками пальцев крошки табака, вдруг попавшие на язык.
Вот она в последний раз затягивается сигаретой, и вспыхнувший огонек отражается в снежных каплях декабрьского дождя, мокрой дорожкой сползающих по оконному стеклу.
– Эй! – кричу я. – Товарищ!
Но она не слышит меня за двойными стеклами. Или не хочет слышать? Она отворачивается от окна и уходит в идущий из глубины прихожей свет. Наверное, на кухню к варящимся на газе коровьим ногам снимать пену. А может в туалет. Дают знать о себе амарантовые отруби.
Какой я ей товарищ? У меня скисший от декабрьского дождя, негреющий кроличий берет, а у нее – вон какая шляпочка!  В стиле "городская сумасшедшая". И есть еще – с розочкой во лбу. И еще одна шляпа (голубая).
Я испытываю грусть и жалость к себе и оглядываюсь.
По пустынной улице идут трое.
Кто они? Эти трое, что идут под стылым декабрьским дождем?
Я почему-то знаю, что они – зубные техники, эти трое, но с разными специализациями.
«Техник-ортодонт» – тот, что справа в шапочке петушком и темной куртке.
В центре – «Керамист», в пуховике-«бомбер» и вязаной шапке-«носок».
И «Съемщик» – долговязый, с нескладными ногами, в очках с толстой оправой. Он держит руки в карманах длинного пальто. Что там у него?
Они направляются ко мне. Под мышками у них лыжные палки. Мне страшно. Я поворачиваюсь и бегу от них. Я хочу бежать быстро. Но ноги – ватные. Не слушаются...
Я кричу от ужаса:  «А-а-а-а-а....» Она высовывается из окна, и я слышу ее голос: «Женщина, не лезьте в пекло вперед батьки. Вы же не знаете, как я журю».
«Кто ж этого не знает!» – на бегу оборачиваюсь я на голос. И вижу, что зубные техники идут в наш подъезд. Они идут к ней. Долговязый когда-то сбежал от нее. Но он тоже идет. Они дружат домами. Сегодня воскресенье. По выходным они выпивают. Или ходят на лыжах. Но сегодня идет дождь. Значит, выпивают.
– Кто ваши друзья?
– Зубные техники...
«Друзья, прекрасен ваш союз!..»
Зубные техники... Сантехники... А почему не зубтехники? Что за дискриминация сантехников? Почему – не санитарные техники?

Где-то в Германии живет санитарный техник с пышным именем Вольфганг! Ну какой он сантехник!
И я опять одинока. Но уже не так молода, в варьете уже не танцую. Я бы потанцевала, но ведь не зовут! Я даже бы совершила что-нибудь безрассудное, но это никому не нужно. Увы!
Домами мы не дружим. Но он приходит по зову, когда что-то сломается по его профилю: водопроводный кран, душ или еще что-то санитарное…
Он приходит, фотографирует сломанное и делает заявку хозяину дома. А потом, получив «добро», приходит и ремонтирует.
– Я вам что-нибудь должна? – по привычке спрашиваю я.
– Всё это уже включено в оплату квартиры! – поучает он и поясняет еще раз. – Вы уже всё оплатили!
– А! – понимаю я, но не знаю – хорошо это или плохо.
– Как вы принимаете душ? – строго спрашивает он, прежде чем чинить его, брызгающий в сторону, на пол.
– Как все! – отвечаю я и, по-школьному, подробно рассказываю – Раздеваюсь и встаю в ванну, включаю душ и...
– Неправильно! – говорит он и учит, как надо.
А надо так: надо раздеться и сесть в ванну, взять душ в руку, включить, настроить температуру и поливать себя. Тогда он не будет брызгать в сторону. – Понятно?
«Понятненько». Я тоже хочу быть правильной и практичной, такой же, как он. Но правильно мыться под душем – сидя – я не хочу. И быть практичной не получается. Вот уронила шуруп в отверстие кухонной мойки, когда отвинтила его. Как достать? Вольфганг ловко отвинчивает сифон, вытряхивает шуруп и ставит его на место. Заодно подвинчивает расшатанные дверцы шкафа под мойкой.
После работы я предлагаю ему кофе с бутербродами.
Он кофе попил, бутерброды съел и сказал: «Другим кофе не предлагайте! Могут неправильно понять!»
– А как можно это понять?
– Так, что вы со мной заигрываете. Ухаживаете!
– И что?
– Могут ответить тем же или осудить! Я – не такой!
Потерянный шуруп и расшатанные дверцы шкафчика выдали мое женское одиночество. Выдали, но не выявили суть: я – от него, как от мужчины, ничего не хотела. Только шуруп достать! (Фрейд, пошел на фиг со своей сублимацией!) Во-первых, к такому поведению заигрывания с мужчинами я не приучена (может, зря?); во-вторых, я как-то забыла, что я еще и женщина.
Я, как тот непостижимый донный клапан, как «вещь в себе», которую Кант объявил непознаваемой и трансцендентной… Бездонный клапан.
Но всё равно, спасибо за науку, Вольфганг…
Санитарный техник Вольфганг – не друг, он – больше! Он – мой Учитель! Сенсей!

Пекка… Пекка... Где ты?

Я открываю глаза.
За окном идет снег. Комнату заполняет голубой свет, дремотная лень, тишина...
Прошла последняя длинная ночь! Сегодня прибавление светлого дня!
Теперь всё будет хорошо!


От автора


Читателя ждет встреча с обитателями коммуналки в детективах серии «Скрытые миры».;Не будет только Стёпки—Стаси.
Ее место займет другая.;Антонина Найдёнова.
И, конечно, вернется хозяин клетки.;Попугай Ара…