День и ночь

Валентности разума в контексте сна и бодрствования, дня и ночи.
Светлана Герасимова (Москва)©

Статья посвящена доказательству гипотезы о связи философии Иммануила Канта (1724-1804), его концепта «вещь в себе» с образом ночи в эссе «Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного» (1764) и в поэзии Эдуарда Юнга. «Как и каждый в то время, он написал трактат о возвышенности  и красоте. Ночь – возвышенна, день – прекрасен, море – возвышенно, земля – прекрасна, мужчина – возвышен, женщина – прекрасна и т. д.»  Тема возвышенного и прекрасного также развивается в «Критике способности суждения» .
Этот трактат важен для понимания концепта ночи у Канта, хотя тема ночи в нем не звучит. Кроме того, в основу статьи положен принцип семиотики культуры, согласно которому часть отражает целое .
Такой значимой частью, отражающей целое, становится образ ночи в поэзии, который, коррелируя с важнейшим концептом философии XVIII в. – «вещь в себе», отражает ключевые моменты интеллектуального поиска философии эпохи Просвещения.
Кант использовал этот многозначный и варьирующийся в его трудах термин в таких значениях, как
• самостоятельно существующая вещь,
• форма бытия, непознаваемая для чувств и рассудка человека,
• душа человека с ее «сверхчувственным субстратом», непознаваемая для него самого.
Основоположником темы Ночи и «поклонения смерти в литературе XVIII–XIX веков»  стал  Эдуард Юнг, создавший лирический цикл «The Complaint, or Night Thoughts on Life, Death and Immortality» (1742–1745). Однако ночь у Юнга – это не только метафора смерти, но и сна, тишины, тьмы , напоминание о бессмертии.
Творец, собственная душа, ее бессмертие – вот тайны, которые тревожат умы Юнга и Канта. При этом не приходится говорить о влиянии поэта на философа. Юнг писал свой цикл в 1742-1745 гг., а «Критика чистого разума» вышла в 1781 г. Между этими произведениями почти 30 лет. Связь между ними скорее типологическая, чем генетическая. Но эта связь отражает духовные искания века.
Находясь под тягостным впечатлением от смерти жены, Юнг видит в ночи символ и персонификацию смерти. Ее образ амбивалентен. Это смерть, рождающая Тишину и Тьму – близнецов, которых поэт готов возблагодарить в могиле:

Silence and Darkness! solemn sisters! twins
From ancient Night, who nurse the tender thought
To reason, and on reason build resolve,
(That column of true majesty in man,)
Assist me: I will thank you in the grave …

Амбивалентность Ночи в данном случае описана не столько в духе смеховой культуры , сколько – трагической иронии, завладевающей душой поэта, осмысляющего двойственность природы человека: величие его ума и тленность тела, - что также неоднократно отмечал Кант  – например, в заключении «Критики чистого разума», которое будет проанализировано ближе к концу статьи.  Однако Юнг воспевает разум как колонну истинного величия человека («column of true majesty in man»).
И Кант, и Юнг, при всем размахе отклонений маятника их интересов от стержневых идеалов эпохи Просвещения, остаются выразителями ее идей.
В 1784 году Иммануил Кант, отвечая на годом ранее заданный Иоганном Фридрихом Зольнером всему обществу вопрос, опубликовал эссе «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?», утверждая: «Просвещение - это выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-то другого. Sapere aude! - имей мужество пользоваться собственным умом! - таков, следовательно, девиз Просвещения» .
Эссе И. Канта «Ответ на вопрос: что такое Просвещение?» стало подлинно великим событием культуры, в том числе и благодаря интерпретациям, данных ему К.Поппером (1902-1992) М.Фуко (1926-1985).
Мишель Фуко в частности указал на связь идей Канта с осмыслением исторического процесса и его «Критиками»: «Кант описывает Просвещение как момент истории, когда человечество начинает применять свой собственный разум, не подчиняясь никакому авторитету, так что в эту самую пору как раз и становится необходимой Критика»
Кант видит торжество Просвещения  в историческом сдвиге - в отказе от авторитета Книги и Пастыря. Христианская культура была и остается книгоцентричной, ибо главная ее книга – Библия. А человек призван к святости – к подражанию Христу Библии, точнее – Евангелия.
Роль Канта в истории культуры и философии часто расценивается как переломная, ибо во втором предисловии к КЧР он сам себя сравнивает с Коперником , веря, что своим учением он совершит полный перелом в метафизике , ибо как часть философского движения своего времени он заложил основу для перехода от средневековой метафизики к созданию «правового государства, гражданского общества» и утверждения достоинства человека .
Кант утверждает свой исторический разрыв с метафизикой Средневековья, но именно она порождает те эпистемологические кризисы и тупики, которые стремится преодолеть он своей философией.
Во многих работах прошлых лет были намечены проблемы, связанные с анализом различий культуры ума православного Востока и католического Запада, уходящих корнями в Средневековье и даже античность. Наибольший интерес среди трудов на эту тему представляет ставшее классическим в своей области исследование Н.А. Автономовой .
Исследовательница полагает, что своеобразие западного рационализма связано с тем, что греческое понятие «логос» («собирать») перетекло в  римское «рацио» («считать»), а следовательно, забылась изначальная многозначность слова «логос», коррелировавшего с греческим термином «нус», который напоминал грекам о небесном огне Прометея . На Востоке сохранилось учение о высшем уме, связанном со словом «нус» и выражавшемся в подвиге юродивых – с одной стороны, и о практическом разуме – с другой. В России разница между созерцательным умом и прктическим разумом была столь очевидна, что вошла даже в пословицу («Ум за разум зашел»). На западе это различие стерлось.
Произошедшие языковые изменения закрепились в культуре и стали частью ее кода под влиянием трудов Фомы Аквинского, учившего, что «высший и низший ум суть одна и та же способность» . Фома Аквинский даже сакральный опыт соотносит с этим единым умом и объясняет рационалистически.
Язык культуры становится важной силой структурирующей сознание человека. На Западе юродивые есть, но, скорее, как исключение. Показателен пример Прокопия Устюжского. Обладая талантом юродивого, он смог реализовать его только в Новгороде, когда соприкоснулся с языком и культурой Руси. Высший ум и склонность к юродству соединяет в себе князь Мышкин. Созерцательный ум и подвиг юродивых в течение веков оставались важнейшим элементом русского культурного кода. Однако юродивые, в отличие от князя Мышкина, не были психически больными людьми. Например, мы ничего не знаем о святой Ксении Петербургской – до принятия подвига юродства она ничем не выделялась и своими психическими отклонениями никому не запомнилась. Юродивые добровольно отказывались от практического разума, желая жить умом высшим, божественным, который не укладывается в каноны здравого разума и кажется безумием.
Те культурные доминанты, которые заложил Фома Аквинский, развил Кант. Именно он осознал ограниченность рационального разума, недоступность ему всего, что лежит за гранью практического опыта.
В «Критике чистого разума» Иммануил Кант отрицает возможность познания «вещи в себе» (ноумена). Сам человек остается для себя непознаваемым – посторонним своей сущности. И, как отметил Камю в романе «Посторонний», собственная природа оказывается чуждой Мерсо, посторонней, не отзывающейся состраданием и плачем даже на смерть матери.
Однако если в «Критике чистого разума» предполагается, что человек остается сам себе феноменом, то в «Критике практического разума» Кант стремится преодолеть эту ограниченность разума. Для достижения познания у разума открывается новая валентность – это не высший разум, но свободная воля человека:

«воля разумного существа, которое как относящееся к чувственно воспринимаемому миру признает себя необходимо подчиненным всем законам причинности, подобно другим действующим причинам, в сфере практического сознает себя и с другой стороны, а именно как существо само по себе, сознает свое существование, определяемое в интеллигибельном порядке вещей» .

Благодаря разделению бытия на явление, то есть феномен, и вещь в себе, Кант снимает противоречие между свободой и детерминированностью человека. Он детерминирован как феномен и свободен как вещь в себе. Они обе – свобода и вещь в себе, то есть тайна личного бытия человека – непознаваемы . Чистый разум мыслит их, но не может опереться на опыт для их постижения. Лишенный валентности чистый разум, сохраняет способность мыслить, но утрачивает возможность познавать объективные истины.
Только свободная воля дает человеку ту меру самосознания и самоопределения, которые позволяют ему не чувствовать себя вещью в себе. Только воля открывает путь к самопознанию и свободе. Воля возвышает человека.
Кант движется от философии непознаваемости вещи в себе в КЧР – к учению КПР о воле как источнике самосознания человека, благодаря которой он перестает быть для себя вещью в себе и на равных созерцает тайны звездного неба и своего внутреннего мира:

Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее мы размышляем о них, — это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. И то и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком или лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования. Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь, с мирами над мирами и системами систем, в безграничном времени их периодического движения, их начала и продолжительности. Второй начинается с моей невидимой самости (Selbst), с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен, но который ощущается только рассудком и с которым (а через него и со всеми видимыми мирами) я познаю себя не только в случайной связи, как там, а во всеобщей и необходимой связи. Первый взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая снова должна отдать планете (только точке во вселенной) ту материю, из которой она возникла, после того как эта материя короткое время неизвестно каким образом была наделена жизненной силой. Второй, напротив, бесконечно возвышает (курсив мой, - С.Г.) мою ценность как интеллигенции через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира, по крайней мере поскольку это можно видеть из целесообразности назначения моего существования через этот закон, которое не ограничено условиями и границами этой жизни, но идет в бесконечное .

Выше приведен хрестоматийный период, так как хорошо известное сложней всего понять, его пролетаешь при чтении словно заученное наизусть, так и не задержавшись на нем, так и не поняв. 
Отметим, что воля делает внятным язык не только глубин души человека, но и космоса. Космическая ночь, в которую перерастает земное звездное небо, больше не страшит созерцателя, как это было на картинах Эль Греко с его апокалипсическими всполохами и прорывами тьмы, и многих художников барокко, ибо Кант уже не созерцатель, а носитель воли, которая осуществляется благодаря тому, что человек оказывается выше инстинктивной природы, выше материи. Подчиняет их своей воле. Если разум человека делал в эпоху классицизма близким и понятным Разум, устроивший вселенную… Разум познавался разумом. (Вспомним созерцание Алеши Карамазова: Ч. III, Кн. 7, Гл. IV «Кана Галилейская»). Если в КЧР этот же разум немел перед тайнами вселенной, воспринимая их как вещь в себе, как космическую тьму, как невразумительную ночь, которая не раскрывает тайн человеку… – Именно такое восприятие вселенной встречаем у Достоевского, повествующего «О молитве, о любви и о соприкосновении мирам иным» (Ч. II, Кн. 6, Гл. III, подр. «ж».). То в КПР Кант предстает как обладатель разумной воли. И эту традицию разовьет Шопенгауэр в труде «Мир как воля и представление». Божественная воля разлита во вселенной. Сродное познается сродным: Высшая Воля – волей человеческой.
На последних страницах КЧР постоянно появляются указания на эстетическую категорию «возвышенного»: «непременный долг <…> мы с глубоким и бесконечным уважением исполняем его, жертвуя для этого всем, что только могло бы иметь ценность для самой сокровенной из всех наших склонностей; и мы видим, что такой пример придает силу нашей душе и возвышает ее» , «вся наша познавательная способность (рассудок и воображение) становится сильнее, возбуждает чувство удовлетворения» , «Что же нужно сделать, чтобы провести эти изыскания полезным и соответствующим возвышенности предмета образом?» .
Кант ценит возвышенное именно потому, что оно укрепляет и возвеличивает дух: «возвышенность содержится не в какой-либо вещи природы, а только в нашей душе в той мере в какой мы можем сознавать свое превосходство над природой в нас, а тем самым и природой вне нас… Все, что взывает в нас такое чувство – к этому относится и могущество природы, возбуждающее наши силы, - называется <…> возвышенным…» .
Древнейший аналог возвышенного – состояние «гюбрис» в античной трагедии. Оно делает героя уязвимым перед лицом рока, гонимым им, но, пребывая в иллюзии, что рок можно победить, герой оказывается причастным трагическим страстям – бросая року вызов, он не задумывается над тем, что через все его героические метания действует рок .
Античность ценила софросюну – космическую гармонию души, семьи, государства. Гюбрис – был явлением антиэстетиким, становился отрицательным свойством трагического героя, его заносчивостью. Только к XVIII в. гюбрис был переосмыслен как явление космического порядка, антиподом которого он уже не казался. Прекрасный дневной космос теперь сосуществует с беспредельным возвышенным космосом ночи, который в древности воспринимался как хаос, а в новое время стал одной из его ипостасей. Современный человек в плане видения мира сквозь призму культуры живет в мире, разительно отличающемся от мира античного человека. Античный хаос стал восприниматься как беспредельный космос. Сама беспредельность перестала страшить. А гюбрис породил категорию возвышенного. Заносчивость трансформировалась в силу духа.
Задолго до Канта Эдуард Юнг воплотил в своих стихах кантианское видение ночного мира. Как и философу, поэту вселенная видится умонепостигаемой. Мир – вещь в себе, перед законами которой рассудок человека немеет. За неимением в культуре ниши высшего ума, разум человека не может прорваться к вселенской истине. Мир предстает окутанным тайной.
Вместе с тем. Вселенская тайна не парализует волю, но мобилизует ее. Страх и трепет охватывают душу поэта и читателя. Возвышенные контрасты, из которых сотканы стихи, с одной стороны, становятся репрезентацией загадочности человека для самого себя, словесным кодированием феномена личности как вещи в себе. С другой – отсылкой к абсурдизму Вийона, к его балладе «От жажды умираю над ручьем» с рефреном «Я всюду принят – изгнан отовсюду», который подхватывает Юнг, говоря: «At home a stranger», и нонсенсу фольклора. Но в целом ночные пейзажи воссозданы как явления возвышенные и возвышающие дух. Мир контрастов порождает внутреннее напряжение и духовный подъем, характерный для возвышенных переживаний:

A worm! a God! - I tremble at myself,
And in myself am lost! At home a stranger,
Thought wanders up and down, surprised, aghast,
And wondering at her own. How reason reels!
O what a miracle to man is man,
Triumphantly distress'd! what joy! what dread !

Не менее ярки параллели между Юнгом и Кантом в осмыслении бессмертия души человека. Тема бессмертия вынесена Юнгом уже в заголовок дидактического  цикла.
Ночь у Канта и Юнга связана с напоминанием не только о смерти, но и  о вечности: «Спокойная тишина летнего вечера, когда мерцающий свет звезд пробивается сквозь ночные тени и светит одинокая луна, постепенно вызывает у натур, обладающих чувством возвышенного, глубокой чувство приязни, презрения к земному, ощущение вечности».
И у Юнга также бессмертие ассоциируется с луной .
В КЧР способность суждений чистого разума ограничена миром феноменов. А сфера субстанций, о которых размышляли средневековые философы, остается недоступной разуму. Концепт «вещи в себе» порождает образ ночи. Все, что ясно разуму при свете дня и мысли, покрывается мглой неведения, тайной. Тема бытия как тайны, осуществляющейся под прикрытием ночи, - центральная тема «Жалобы» («The Complaint, or Night Thoughts on Life, Death, and Immortality.  In Nine Nights») (1742-1745) Эдуарда Юнга (1683-1765).
Ключевые темы этого стихотворного цикла коррелируют с главными субстанциями, которые обсуждали средневековые философы, в надежде обрести истинное ведение о них, и с важнейшими темами Канта, рассмотренными в контексте проблемы «вещи в себе», но уже без надежды обрести объективное знание о них.
Прежде всего Юнга волнует возможность обратиться к Творцу, которого поэт видит через двойную ночную завесу природы мира и человека:

Through this opaque of Nature and of soul,
This double night, transmit one pitying ray,
To lighten and to cheer. O lead my mind,
(A mind that fain would wander from its woe,)
Lead it through various scenes of life and death…

Чистый разум стал порождать тайны, а не четкие представления.
Развиваясь от идей «Критики чистого разума» (1781) к «Критике практического разума» (1788), Кант обретает более надежный источник достоверного знания человека о себе как о непознаваемой вещи в себе для себя. Только соединенный с волей, разум обретает способность познания. Воля – важнейшая валентность практического разума, открывающая ему способность постичь себя как вещь в себе. Ночные образы Юнга более  плотно коррелируют с КЧР Канта, а не с КПР. Отказавшись от культурной ниши высшего разума, западная культура испытывает эпистемологический кризис. Рациональный ум накапливает ошибки и противоречия, которые не разрешаются в сфере высшего ума. Разум не способен познать истину о вещи в себе, поэтому образ ночи становится привлекательным и даже доминирующим в литературе. Он является художественным выражением тьмы неведения, в область которой, как в тень смертную, надолго вошел рассудок. Кант преодолел кризис, соединив рассудок с волей и предсказав, что на следующем витке развития культуры будет торжествовать не поэт-созерцатель, Юнг или Новалис, а человек воли – Шопенгауэр или Ницше. У разума откроется новый тип валентности, и он соединится с волей, полагая, что это единственный способ сделать ум зрячим, ибо чистый разум останавливается перед вещью в себе и тонет во мраке неведения. Тонет в ночи. Мог ли В. Киршон предугадать, что став советским функционером от литературы, он окажется первым драматургом СССР, чьи пьесы шли в Европе и Америке?   Мог ли Фома Аквинский предполагать, что, отказываясь в своей антропологии от концепта «высший ум», он тем самым подталкивает культуру к торжеству ницшеанства? А возможно даже, - и к созданию сверхлидеров, породивших фашизм. Но сейчас в западной литературе (по закону отмашки маятника) родился интерес к литературе травмы. Развитие литературы подчиняется парадоксальным закономерностям.




Герасимова С.В.

Российский государственный университет им. А.Н. Косыгина.
Доцент.