Трудный возраст деда

 
Июль 2010 года в деревне под Тверью выдался не просто жарким, а каким-то липким и душным. Небо над огородами затянуло плотной серой хмарью. Это был не туман и не облака, а густой смог от торфяников, которые горели где-то за лесом, в районе болот. Солнце пробивалось сквозь эту завесу тусклым багряным пятном, на которое можно было смотреть не щурясь. Воздух застыл, и в нем отчетливо пахло горелой землей, сухой травой и застарелым дымом. Дышать было нечем даже в тени старой яблони, где листья свернулись и покрылись слоем мелкого серого пепла.

Дане было пятнадцать лет. Самый тот возраст, когда всё, что говорят родители, воспринимается в штыки. Его сослали в деревню «на свежий воздух», но воздух здесь оказался таким, что хотелось забиться в самый темный и прохладный угол дома. Мобильный интернет почти не работал — чтобы отправить сообщение другу в Химки, нужно было лезть на чердак или идти к старой водонапорной башне на окраине. Даня злился на весь мир, на жару и на деда Степана, который, казалось, вообще не замечал этой погодной катастрофы.

Дед был человеком суровым, жилистым и очень немногословным. Он не читал Дане нотаций, не заставлял полоть грядки или таскать воду. Он просто молча делал свои дела, двигаясь неторопливо, но уверенно. Каждое утро Степан надевал застиранную майку, кепку с промасленным козырьком и уходил в большой бревенчатый сарай в глубине двора. Даня пару раз заглядывал туда, но видел только спину деда, склоненную над верстаком.

На четвертый день Дане стало совсем тошно от безделья, и он забрел в сарай. Внутри пахло намного приятнее, чем на улице. Там стоял густой, тяжелый аромат старой «отработки», бензина и сушеной полыни, пучки которой висели под потолком. В центре сарая, заваленный какими-то мешками, пустыми ящиками и рыболовными сетями, стоял мотоцикл. Это был «Иж-Юпитер-3». Вид у него был жалкий. Голубая краска на бензобаке выцвела и пошла мелкими пузырями, хром на дугах зарос рыжим налетом ржавчины, а из порванного сиденья торчал серый поролон, изъеденный мышами.

Дед сидел на низком табурете. Перед ним на куске старой мешковины лежали детали карбюратора — крошечные латунные жиклеры, пружинки, поплавок и игла. Степан аккуратно протирал их ветошью, смоченной в керосине.

— Чего замер? — спросил дед, не обернувшись. — Если зашел, закрой дверь, нечего дым внутрь пускать. Тут и так дышать нечем.

— Жарко там, — буркнул Даня, подступая ближе к мотоциклу. — Дед, а он вообще заведется? Ему же лет триста.

Степан поднял глаза на внука. Взгляд у него был ясный и колючий.

— Ему тридцать пять, — спокойно ответил он. — В правильных руках и мертвый заговорит. А если только по кнопкам тыкать умеешь, так тебе и самокат сложным покажется. Вон, бери банку с керосином и кисть. Отмывай цилиндры. На них грязи столько, что ребер охлаждения не видно. Перегреется через пять минут, если так оставить.

Даня нехотя взял жестяную банку. Керосин пах резко, бил в нос, но этот запах был куда лучше, чем вонь торфяного дыма снаружи. Он присел на корточки и начал тереть холодный, липкий металл. Грязь, смешанная со старым маслом, поддавалась неохотно. Даня возил кистью по алюминиевым ребрам, и постепенно под слоем черноты начал проступать четкий рельеф двигателя. Работа захватила его неожиданно. Это было похоже на какую-то археологическую раскопку. Кожа на пальцах быстро сморщилась от химии, под ногти забилась мазутная чернота, но Даня продолжал тереть.

— Тяжело он мне достался, — вдруг заговорил дед, не отрываясь от карбюратора. — Я на него три года копил. Работал на ферме, косил наравне с мужиками. Отец мой, прадед твой, всё твердил: «Купи корову, толку больше будет». А я ему — зачем мне корова, если мне в соседний район надо, к Веринке, бабушке твоей, на свидание. Мы тогда с ним месяц не разговаривали. Он мне сено возить запрещал на нем, а я по ночам этот «Иж» в лесу прятал под лапником, чтоб отец его не нашел и колеса не спустил.

Даня усмехнулся. Он представил сурового деда молодым парнем, который идет наперекор родителям.

— И что, не боялся, что угонят? — спросил Даня.

— В нашей деревне тогда не воровали, — дед отложил жиклер и взял другой. — Другие времена были. Мне тогда в сельсовете патлы стричь хотели, говорили — на хиппи похож, не советский человек. А я их лесом слал. Пригнал мотоцикл во двор, поставил под окна и газовал, пока отец не вышел. Поорал он, конечно, кулаком помахал, а потом сам сел в люльку и сказал: «Вези в магазин за солью». Понял, что переспорить меня — только время терять. Упрямый я был. Как ты сейчас.

Даня замер с кисточкой в руке. Он впервые услышал, что дед сравнивает его с собой. Раньше ему казалось, что Степан — это часть скучного, правильного мира, где всё должно быть по инструкции.

— Я не упрямый, — тихо сказал Даня. — Просто бесит, когда за меня всё решают.

— Вот и меня бесило, — кивнул дед. — Только ты не путай бунт с глупостью. Я вот тоже хамил, а потом понял: чтобы тебя слушали, надо самому что-то уметь. Мотоцикл по винтику собрать, дом подправить или хотя бы гвоздь забить так, чтобы он не согнулся. А просто орать и двери бить — это и ворона умеет. От этого толку ноль.

Они работали в сарае еще часа три. Даня отмыл цилиндры до блеска, потом дед показал, как выставлять зажигание по маленькой лампочке. Это была тонкая работа: нужно было поймать момент, когда контакты размыкаются, чтобы искра проскочила ровно в ту секунду, когда поршень дойдет до верхней точки. Даня внимательно следил за вспышкой индикатора, чувствуя, как внутри нарастает азарт. К полудню жара стала совсем невыносимой. Даже в тени сарая воздух казался густым, как кисель.

— Всё, перекур, — Степан вытер руки грязной ветошью. — Дуй к колодцу. Достань ведро, да только поглубже бери, там вода самая ледяная. Пора нутро остудить, а то мозги закипят.

Даня вышел во двор. Смог прижал все звуки к земле, даже птицы замолчали. Он подошел к старому колодезному срубу, заглянул в черную, пугающую глубину. Там, далеко внизу, едва заметно блеснуло зеркало воды. Цепь загремела, ведро с тяжелым всплеском ушло вниз. Когда он вытянул его наверх, руки сразу заломило от холода. Оцинкованные бока ведра мгновенно покрылись мелкими каплями росы.

Они пили по очереди из одной алюминиевой кружки, которая висела на гвозде у колодца. Ледяная вода обжигала горло, зубы ныли, но это было самое острое и приятное ощущение за весь день. Степан выплеснул остатки воды себе на затылок, шумно выдохнул и посмотрел на Даню. Лицо у парня было в черных мазутных полосах, футболка безнадежно испорчена, но глаза горели.

— Ну что, механик, — дед прищурился. — Пошли искру ловить. Если сейчас заведем — вечером на речку съездим. Там, говорят, ключи бьют, вода чистая, никаким дымом не пахнет.

Возвращение в сарай было торжественным. Степан проверил контакты зажигания еще раз, капнул немного масла в цилиндры через свечные отверстия, чтобы поршни не шли «на сухую».

— Давай, — дед отошел к дверям, достал из кармана кисет и начал медленно сворачивать самокрутку. — Твоя работа была, тебе и оживлять. Прыгай на кикстартер. Только не гладь его, бей резко, всем весом. Техника силу любит.

Даня встал на подножку, ухватился за руль. Первый удар — рычаг ушел вниз с сухим лязгом. Тишина. Второй удар — двигатель глухо кашлянул, из глушителя вылетело маленькое облачко сизого дыма. Сарай быстро начал заполняться едким выхлопом. Даня вытер пот со лба. Нога уже начала ныть, но отступать было нельзя — дед стоял в дверях, спокойно покуривая и наблюдая за процессом. В этом взгляде не было издевки, было только ожидание. Даня собрал все силы, представил, что этот рычаг — всё его раздражение на родителей, на эту душную деревню, на скучное лето. Он подпрыгнул и со всей дури обрушился на кикстартер.

Мотоцикл взорвался грохотом. Тяжелый, басовитый звук двухтактного мотора ударил по ушам. «Юпитер» задрожал всем своим железным телом, вибрируя каждой гайкой. Дым повалил из обоих глушителей, но через несколько секунд он посветлел, и двигатель заработал ровно, с характерным металлическим перезвоном: «Тын-тын-тын-тын».

— Работает! — заорал Даня, и его голос сорвался от восторга. Он крутанул ручку газа, и мотоцикл отозвался яростным ревом, от которого зазвенели стекла в старой раме сарая.

— А то! — Степан довольно улыбнулся. — Моя школа. Садись в седло. Выкатывай на дорогу, пока мы тут не задохнулись.

Даня сел на мотоцикл. Сиденье было жестким, пахло старой кожей и пылью. Он выжал сцепление — рычаг был тугим, настоящим. Носком кеда включил первую передачу. Мотоцикл дернулся и медленно, переваливаясь на кочках, выкатился из сарая на траву. Ветер, пусть и горячий, сразу ударил в лицо, выдувая из головы всю накопившуюся злость. Сзади на сиденье пристроился дед, положив тяжелые ладони Дане на плечи.

Они ехали по пыльной грунтовке вдоль поля. Пшеница стояла поникшая, серая от пыли, но скорость делала этот пейзаж живым. Даня чувствовал, как под ним перекатывается мощь старого железа, которое он сам помог оживить. Это было не сравнить с компьютерными гонками. Здесь была жизнь — горячая, пахнущая бензином и гарью. Он посмотрел в маленькое круглое зеркало и увидел глаза деда — такие же азартные и молодые, как у него самого.

На обратном пути дед попросил остановиться у старой ивы. Он слез, поправил кепку и долго смотрел на горизонт, где смог смыкался с темнеющим лесом.

— Знаешь, — тихо сказал Степан. — В твои годы я думал, что этот мотоцикл — единственное, что делает меня мужчиной. А сейчас смотрю на тебя и понимаю: мужчина — это тот, кто не бросает недоделанное. Ты сегодня дотерпел. Молодец.

В тот вечер они долго сидели на веранде. Бабушка Вера ворчала, оттирая мазутные пятна с пола, но при этом она поставила на стол огромную сковороду с жареной картошкой и миску с крупными солеными огурцами. Даня ел так, как не ел в самом дорогом ресторане. Руки отмыть до конца не удалось, но ему было всё равно. Черные полоски под ногтями теперь казались ему чем-то вроде знака отличия, подтверждением его новой взрослости.

— Завтра коляску прицепим, — сказал дед, неторопливо прихлебывая чай из блюдца. — Тормоза там подтянуть надо, да проводку на люльке глянуть. А потом на дальнее озеро махнем. Там лес густой, смог не так держится. Покажу тебе, где самые раки жирные водятся. Если повезет, наловим на ужин, бабка их с укропом сварит.

Даня кивнул. Он впервые за всё лето поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Ему больше не нужен был интернет. Здесь, в этой душной деревне, он нашел что-то более важное — связь с прошлым, которое оказалось удивительно похожим на его настоящее.

Ночью наконец-то разразилась гроза. Сначала где-то далеко за лесом начало глухо погромыхивать, а потом на иссушенную землю обрушился настоящий ливень. Он смывал пепел с листьев, остужал раскаленные крыши и гасил тлеющие торфяники. Даня лежал на своей кровати под старым байковым одеялом, слушал бешеный стук капель по шиферу и вдыхал запах свежести, врывающийся в открытое окно. Воздух наконец-то стал прозрачным, и в этой тишине Даня заснул с улыбкой.

Он знал, что в сарае стоит «Иж», который теперь всегда заведется. И он знал, что дед Степан — это не просто ворчливый старик, а его единственный настоящий союзник. Трудный возраст оказался у обоих, но они смогли договориться через ржавое железо, ледяную воду и запах бензина. Бунт против мира стал общим делом, и от этого на душе у Дани было на редкость спокойно и хорошо.