Стеклянный колокол

I

В долине, затерянной между складками времени, существовало место, которое его обитатели просто называли Сад. В Саду не было ни вчера, ни завтра; было только вечное, нескончаемое сейчас, где птицы и звери жили в радостной гармонии, воспевая любовь к солнцу, воздуху и безоблачному небу. Воздух был густым и сладким. Он пах нагретой солнцем хвоей, пыльцой одуванчиков, влажной землей после дождя — дождя, которого в реальности здесь никогда не было. Струящийся свет играл в капельках росы на паутине, растянутой между травинками, превращая их в разбросанные алмазы.

Здесь жили Элиан и Илия. Оба не помнили, как появились здесь, и не задумывались об этом. Они были маленькими частичками этого мира. И так как мир излучал тепло и счастье, то и Элиан, и Илия отражали счастье, купаясь в его лучах. Когда волна смеха накатывала изнутри — они смеялись; когда волна отступала — они дышали полной грудью, ровно и глубоко. Их тела не знали ничего, кроме легкости, ведь они жили в неведении бремени прошлого и тени грядущего — лишь в чистом, нескончаемом сейчас.

Их жизнь, как вода в реке, текла подобно чистому непрерывному потоку. Элиан, увидев бабочку и чувствуя энергию в ногах, бежал за ней. Его ступни ощущали каждую травинку: упругую прохладу мха, покалывание сухой хвои, мягкую податливость влажной земли. Ноги сами несли его, а радость от движения наполняла всю его сущность. Он смеялся легко и безудержно, как смеются только маленькие дети.

В то время как Элиан забавлялся, Илия любила лежать на спине под раскидистым деревом. Ее длинные, пышущие здоровьем волосы, пахнущие спелыми яблоками, расползались по траве влажным темным веером. А мелодичные звуки, лаская все живое, слетали с ее губ, вливаясь в хор жизни — в шелест листьев, в переливы ручья, который протекал совсем недалеко.

Элиан и Илия были наги, но не ведали того. Они даже не знали, что существует одежда. Их тела были не «обнаженными», а просто… телами. Такими же естественными, как кора дерева или кожица персика.

Их близость — теплая, как солнечный свет, рождающаяся помимо воли и рассудка — проявлялась в мелочах. Иногда Элиан, пробегая мимо, не глядя протягивал руку и касался плеча Илии, просто чтобы ощутить ее присутствие. И это касание отражалось эхом вокруг Илии, когда он уже был далеко, словно говоря: «Я все еще здесь».

Недалеко от Сада, за ручьем, находился Овраг. Из-за него к воде приходило напиться множество разных животных: львы, газели, антилопы, жирафы... Утолив жажду, они снова уходили за овраг. Для всех, и для Элиана с Илией, дорога к ручью был каждодневным ритуалом. Они пили и смотрели на отражения в воде, в которых не было хищников и их будущих жертв, — были только смешанные воедино живые образы утолявших жажду и негласный закон жизни.

Элиан любил наблюдать за животными и иногда засыпал на берегу. Илия находила его и ложилась рядом. Когда на запыленных волосах или ресницах, подрагивающих во сне, устраивалась крошечная мошка, она, не дыша, кончиками пальцев проводила по воздуху в сантиметре от его кожи, и насекомое, вспорхнув, исчезало в солнечном луче. Элиан продолжал крепко спать, а она оставалась сидеть рядом, отмеряя его дыхание своим.

В этой близости не было желания, стыда или цели; только радость от глубокого, идущего из самой глубины узнавания одной одинокой души — другой.

— Илия, смотри! Облако! Оно похоже на барашка с крыльями, — сказал как-то раз Элиан, вдоволь накувыркавшись в мягкой траве.

Илия, напевавшая про себя бессловесную песенку, запрокинула голову. Ее глаза засветились.
— А я вижу сахарную вату. Большую-пребольшую. Хочу откусить.
— Успей, пока я не съел! — Элиан засмеялся и подпрыгнул на месте, словно пытаясь дотянуться до неба.
— Догоняй сначала! — звонко рассмеялась она, сорвалась с места и побежала по лугу, даже не оглядываясь, зная, что он уже мчится следом.

Это и была невинность — состояние до всякого вопроса «почему?». Между импульсом и действием не было зазора. Их спонтанность была абсолютной.

После таких прогулок они садились в самом сердце Сада, под тяжелыми мощными кронами двух деревьев. Деревья притягивали их к себе. Одно, Древо Жизни, пульсировало мягким золотым светом, от него исходило тепло, а его плоды были похожи на желтые капли солнца. Другое — Древо Знания — было прекрасным и пугающим. Его плоды, идеальные сферы, переливались всеми цветами радуги. Иногда, глядя на них, Илия чувствовала легкую пульсацию в висках, будто там рождался вопрос, для которого еще не было слов.

Мудрый Хранитель Сада, дух в облике белого облака, проплывая мимо, предупредил их единственный раз: «Плод с этого древа — не для вас. Если вы его надкусите, тень из нутра плода смешается с радужной оболочкой и разделит единое на две части — и вы уже не сможете сложить его обратно». Элиан и Илия, не задумываясь, послушно обходили это дерево стороной.

Но как-то раз, проходя мимо, Илия услышала шёпот. Не голос — ощущение — лёгкий, холодный ветерок в самый безветренный день. Он исходил не от дерева, а из глубины её существа, которое вдруг — впервые! — ощутило зуд любопытства.

«Хочешь любить ещё больше? Только представь...» — донеслось издалека.
«Посмотри на себя», — прозвучало уже яснее. «Ты — это ты. А он — это он. Ты отдельна. Твоё тело — твоё. Его тело — его».
И затем, вкрадчиво: «Разве тебе не интересно, что это значит?»

«Твоё тело — твоё. Его тело — его». Интересно... Но разве нам плохо? Илия упорно боролась с любопытством, ведь Хранитель Сада запретил срывать эти плоды. У неё получилось, и она больше ни разу не слышала этого внутреннего шёпота. Их жизнь продолжалась дальше, между Садом и ручьём, в том же размеренном ритме.


II

Но вот однажды, в одной из своих прогулок к ручью, Элиан увидел очень молодую лань. Лань напилась воды и, так как Элиан сидел не двигаясь, подошла к нему близко — так близко, что он даже смог почувствовать её запах. Его поразили широкие, длинные, подвижные уши и тёмно-коричневые, большие глаза. Лань не била копытом, чтобы показать враждебность, а, наоборот, одарила его долгим внимательным взглядом. В нём чувствовалось доверие. Это доверие тронуло Элиана до глубины души, и с тех пор молодой человек стал не просто приходить к ручью, а ждать её появления. Ему хотелось дружбы, хотелось, чтобы животное узнавало и подходило к нему. Каждый день он настойчиво ждал. Элиан был терпелив.

И лань приходила каждый день, совершенно спокойная и доверчивая. Близкое расстояние между ними становилось привычным, а время, проведённое вместе, увеличивалось. И Элиан мечтал о том моменте, когда он сможет прикоснуться к ней и погладить её.

Но однажды случилось непредвиденное: Элиан пришёл на ручей, как всегда, на ту часть берега, куда обычно приходила лань, и стал ждать. Он прождал почти до заката, но она так и не появилась. Элиан терял терпение и спокойствие. Странное новое чувство поднималось у него в груди — беспокойство. Оно овладело его сердцем и умом. Он не мог сидеть на месте. Встал, прошелся по берегу ручья, но беспокойство не уходило, оно росло. Ему хотелось увидеть лань, встретить её доверительный взгляд, быть уверенным, что завтра всё будет как вчера. «Где же она? Почему её нет?» — с тоской думал он.

Беспокойство за друга было таким новым и сильным, что заставило Элиана пойти в ту сторону, откуда обычно приходила лань, — к оврагу. Он никогда не ходил туда, но сегодня, не раздумывая, просто шёл; ноги сами несли его.

Немного пройдя, Элиан вдруг услышал жалобное блеяние. Забеспокоившись, он ускорился, почти побежал и увидел ее. Лань стояла на самом дне глубокого оврага среди камней и не могла выбраться. Она благополучно перепрыгивала через овраг каждый день, но сегодня опора ушла из-под ее ног. В тот самый момент, когда лань начала совершать прыжок, земля с камнями, расшатанная ударами копыт животных, стремительно сползла вниз и увлекла ее за собой. Все произошло мгновенно. Она оказалась внизу, между камней. Живая. Но, когда попыталась встать, нестерпимая боль в ноге пронзила все ее тело. Нога была сломана. Лань заблеяла от боли, потом еще и еще. Через некоторое время, когда пришел Элиан, она просто стояла не двигаясь и смотрела  отупевшим и невидящим взглядом.

У Элиана сжалось сердце от жалости. Он попытался приблизиться. Лань дернулась в сторону с громким хрипом. Боль измучила ее и лишила способности мыслить. Ее телом завладела боль, а умом — страх.

Страх, смешанный с состраданием, отразился и в глазах Элиана. Он был в ужасе, он не понимал происходящего. «Что же мне делать? Как я могу ей помочь? Она не может идти, ей больно, она хочет пить. Как принести ей воды?» — мысли, словно испуганные птицы, бились в его черепе, не находя выхода. Он не знал, что делать. В его голове роились мысли, из которых он не мог выбрать ни одной. До сегодняшнего дня его жизнь была счастливой и безоблачной, и он не мог и представить, что есть боль, страх, отчаяние. «Илия, нужно все рассказать Илии», — пронеслось у него в голове. И он побежал к ней. Ему нужен был совет. Ему нужна была ее помощь.

День в Саду был нарушен. Ритм вечного «сейчас» споткнулся о камень страдания. Элиан, чьи ноги всегда несли его только к радости, теперь бежал, подгоняемый странной, сжимающей сердце тревогой. Воздух, пахнущий хвоей и пыльцой, казался ему теперь густым и тяжёлым.

Он нашёл Илию под их деревом. Она не пела. Она кормила листьями игуану, которая, заслышав его тяжёлые шаги, юркнула в трещину скалы. Илия повернулась, и улыбка сошла с её лица, едва она увидела его глаза — в них было что-то новое, чего она никогда прежде не видела: растерянность, боль, отчаяние.

«Илия!» — выдохнул он, рухнув перед ней на колени. Обычно ясная и твердая, его речь теперь была путаной и сбивчивой. Картины дня сменяли друг друга, обрушиваясь на сознание, точно камни с оползня: лань, боль от раны, её крик и всепоглощающее чувство беспомощности, жегшее его изнутри.

Илия слушала, не дыша. Её мир, состоящий из мелодий, прикосновений и тихого наблюдения, столкнулся с иной реальностью — реальностью, где что-то может быть не так. Где «сейчас» может быть наполнено не счастьем, а болью. И в её сердце, всегда отражавшем только свет, впервые появилась тень — тень сострадания, такого же острого, как у Элиана. Она побелела, плотно сжала губы, так что они превратились в узкую полосу, встала и протянула ему руку. Её пальцы крепко сжали его пальцы в твёрдое, обязывающее пожатие. В этом прикосновении было всё: «Я здесь. Мы вместе».

Они вернулись к оврагу. Все также взявшись за руки, осторожно спустились по осыпающемуся склону. Лань забилась, увидев их, но со сломанной ногой не могла уйти. Элиан опустился рядом, его лицо выражало отчаяние. Илия же, обычно такая созерцательная, действовала: сорвала большие листья лопуха, свернула их конусом и, подойдя к ручью, принесла в них воду. Она держала лист у морды лани, и та, задрожав, стала жадно пить мутную, прохладную влагу.

Но вода не могла исцелить сломанную ногу, и как это сделать, не знали ни Элиан, ни Илия.

Они сидели около лани долго-долго, медленно пытаясь осознать, что же происходит. В голове у Илии, помимо воли, всплыл образ не желтого, а радужного плода. И с этим образом пришла не мысль, а глухая уверенность, что ответ — там. Ее безудержно потянуло туда, обратно, в Сад, и она направилась туда. Элиан же остался около лани, сидя на земле и разговаривая с ней. Он знал: он не оставит ее.

В этот раз Сад встретил Илию абсолютной тишиной. Ни пения птиц, ни пархания бабочек, только шелест листьев с дерева Познания. Она не знала, что делать, но первый контакт с болью произошел, и этот контакт жестоко ранил. Оказывается, кто-то может страдать, кто-то может нуждаться в помощи. Но как помочь? А вдруг Элиан так же упадет в овраг или с дерева? Что тогда делать? Изможденная, плохо осознавая, что делает, Илия дошла до самого сердца Сада, туда, где росли могучие деревья, и прислонилась к одному из них своим плечом. Совсем неожиданно ее обдало жаром, она вдруг почувствовала энергию. Это было Дерево Познания. В тишине ее собственные мысли зазвучали на новый, настойчивый лад, будто отражаясь и усиливаясь в упругой древесной плоти. Мне нужно знать. И шелест листвы над головой был похож на согласное, многоголосое пение: Знать... знать… Илия подняла голову и посмотрела на переливающиеся разными красками плоды.

Но я не могу взять плод, мудрый дух запретил прикасаться к нему. От отчаяния Илия прокричала: «Дух, что мне делать? Как спасти лань? Как помочь ей? Дух, ответь! Где ты?» В воздухе стояла гнетущая тишина. Илия прокричала еще раз. Но в ответ — все та же тишина.

Быстро дыша, дрожащими руками Илия взяла палку. Определила плод, который висел ближе всего к ней, и ткнула. Ей показалось, что вокруг нее пронесся шепот шелеста листьев. Когда же она ударила по плоду со всей силы, раздался оглушительный звон, но плод не упал. Илии показалось, что листва сгустилась и плод стал дальше, чем сначала. Звон отозвался в ее ушах множеством эхо и острой болью в голове. Илия испугалась и сжалась в клубок, закрывая уши руками. Сад явно не хотел отдавать свой секрет. Она поняла, что не сможет достать его одна. «Элиан, Элиан», — пульсировало в голове. «Овраг. Туда». Поднявшись и шатаясь от  дезориентации, Илия снова направилась к оврагу.

Элиан в своем отчаянии пытался вырвать лианы, чтобы сделать ими обмотку для ноги, восстановить ее целостность. Лиана была жесткая. Он поранил руку. Кровь сочилась из раны. Элиан был растерян. Совершенно растерян. Он прикоснулся языком к медной влаге. Вкус был чуждый, жгуче-соленый, он не знал такого вкуса. Вода ручья была безвкусна, сок плода — сладок. Это было другое. И оно все текло.

Подойдя к нему ближе, Илия замерла. Она тоже никогда не видела кровь, и для нее это было ново. Илия коснулась раны. Элиан вскрикнул — резко, по-звериному — и дёрнул руку прочь. Илия отпрянула. Они смотрели друг на друга в ужасе, поражённые этим новым, жестоким языком боли.

Это было последней каплей. Илия не выдержала, и слезы отчаяния сами потекли по ее щекам. Не находя успокоения, она вышла из оврага. Знакомый запах трав ударил ей в нос, но теперь он казался приторным и пустым. Ноги ослабли. Она опустилась на землю. Увидев пахучую траву, запах которой ей так нравилось вдыхать раньше, она притянула ее к себе и уткнулась в нее лицом. И — как ни странно — запах успокоил ее. Мозг, лихорадочно искавший решение, вдруг выдал: «Пахучая трава поможет ему».

Вытерев слезы и сорвав целую охапку, Илия побежала к Элиану и приложила траву к ране.
— Это то, что тебе надо, — сказала она уверенно и настойчиво.
Элиан не сопротивлялся.
— Элиан, давай вернемся в Сад. Там мы придумаем что-нибудь. Мы вернемся и возьмем с собой лань. Она останется с нами, мы присмотрим за ней.
Элиан согласился. Он был потерян, но Илия предлагала и действовала.
— Да, — тихо сказал он. — Может быть, так будет лучше.
Он доверился ей.

Возвращение в Сад было мучительно долгим. Лань кричала, брыкалась в полубреду, и тупые удары копыт приходились по ребрам, по руке, где рваная рана ныла и сочилась. Элиан был полон решимости, но каждый шаг давался с трудом, ноги спотыкались о скользкие камни, и он едва удерживал равновесие. Пройдя полдороги, Элиан с невыносимым ужасом вдруг подумал: «А правильно ли я делаю? Может, все это напрасно?».

Илия же, надеясь, что Элиан сможет ее выслушать по дороге, попыталась ему рассказать о плоде, о том, что, как ей кажется, спасение в нем. Но Элиан не слушал ее, он повторял только одно: «Нет времени! Её нужно... нести. Потом. Сделаем потом, Илия». Илия не сдавалась, она настаивала:
— Элиан, послушай меня. Есть плод. Да, нам нельзя его срывать, но ведь он есть. Не попробовав его, мы не сможем помочь лани! Мы просто продлим её мучения! Ты думаешь, ее нога станет как прежде, сильная и прямая, сама?
Но Элиан не мог сосредоточиться, чтобы подумать над этими вопросами. Ветки цеплялись ему за ноги и руки, царапали и мешали идти. Камни становились все острее, и наступать на них босыми ногами под тяжестью ноши было больно. К тому же рана на руке кровоточила. Его рот исказился от боли, дыхание стало тяжелым. Наконец, все еще держа лань на плечах, он не выдержал и упал на колени.
«А, я не могу больше», — вырвалось у него. «Все против нас». В какой-то момент он почувствовал гнев: «Почему это случилось? Почему с ней? Этот злосчастный овраг!» Новая, до сих пор неизвестная злость поднялась внутри него, поглощая его целиком. Он злился на овраг, на камни, на боль и кровь. Он думал: «Если бы не было оврага, не было бы и несчастья с ланью. Во всем виноват овраг». Инстинктивно Элиан сжал кулаки и стиснул зубы. «Да, именно так. Всё дело в овраге».

Илия села около Элиана. Молча. Она была спокойна. Всю дорогу она пыталась обсудить тему плода Дерева Познания с Элианом, но он не слушал ее. Теперь она столкнулась с реальностью. Она должна принять решение, не полагаясь на Элиана. «Он слишком импульсивен и разозлен», — подумала она. «Это я должна». Совершенно отчетливо прозвучал ее же голос у нее в голове. «Если я ничего не сделаю, Элиан будет мучиться, и лань тоже». Мысли сталкивались и крошились, не складываясь в решение, пока ее инстинкт не сделал выбор. «Я возьму его. Попробую сама и дам Элиану. И все будет как прежде, боль прекратится». Решение было принято.

Подождав немного, когда Элиан отдохнет, она взяла его лицо в свои руки, посмотрела ему прямо в глаза долгим и внимательным взглядом и сказала: «Все будет хорошо, Элиан. Главное теперь — добраться до Сада». И снова ее уверенность и спокойствие передались ему. Это было тем, в чем Элиан нуждался в этот момент. Силы нашлись. Сжав зубы, он встал и пошел. Шаг, другой шаг, еще...

С неимоверным трудом добравшись до Садa, до своего любимого места под Деревом жизни, Элиан опустил лань на землю и сам бросился на землю, забывшись в неспокойном сне. У него не было больше сил сопротивляться. Слишком много событий выпало на его обычно ничем невозмутимый день.

Он не спал, скорее впал в глубокое забытье, чем просто сон. Элиан слышал, как хрипела лань, и знал, что Илия рядом, но потом она исчезла, ее не стало. Ему показалось, что ее не было вечность. Он стал ее звать, но она не пришла, а лань продолжала протяжно хрипеть, и рана на руке нестерпимо ныла.

Вдруг он почувствовал холодный кисло-сладкий, ни на что не похожий вкус на губах. Терпкий, отдающий металлическим послевкусием. Это ощущение заставило его открыть глаза и прийти в себя. Илия была рядом. Одной рукой она держала голову Элиана за затылок, а другой пыталась дать ему откусить разломленный надвое плод с Дерева Познания. «Ты все узнаешь, когда съешь его», — с уверенностью произнесла она. Ее голос прозвучал по-привычному, но почему-то отчужденно. А глаза смотрели по-другому, не как всегда; они избегали смотреть на Элиана. Щеки жег яркий румянец, а голос прерывался. Илии открылась тайна, ее индивидуальность: она поняла, что она женщина, а Элиан другой, не такой, как она. Она поняла свою наготу. Уязвимость. И приобрела стыд. «Я не должна быть такой, как сейчас. Мы — разные». Ей было невыносимо выдержать взгляд Элиана, еще сложнее было не смотреть на него. Он же искал ее глаза. «Что с ней?» — не понял он. «Она не такая, как всегда». Но холодный сок стекал по подбородку. Элиан проглотил.

Сначала — ничего. Потом мир накренился, не изменившись, но став вдруг прозрачным. Он увидел не лань, а угол сломанной кости, рвущий изнутри кожу. Увидел не Илию, а синие прожилки у нее на висках, пульсирующие в такт его собственному ужасу, ее грудь и руку, прикрывавшую ее. Воздух, пахнувший яблоками и хвоей, ударил в нос едкой нотой глины и железа — запахом своей собственной, давно запекшейся крови.
Они услышали — каждый свое — учащенное биение сердца. Сердца бились так сильно, что их стук отдавался в ушах. А во взглядах, таких доверительных ранее, вспыхнули огоньки отчужденности. Они оставались теми же, но не одним целым.

Теперь и Элиан увидел свою наготу. Он посмотрел на себя другими глазами и тоже увидел в своей наготе — стыд. Он понял, что Илия не продолжение его самого, а другая. Ее изгибы, ее шея, запах... В голове, как разбуженные ночью стаи ворон, запорхали вопросы: «Что у нее в голове? Почему она так смотрит? Что она думает, глядя на меня?»

Он посмотрел на Илию — и отпрянул. Не от нее. От новой, невыносимой ясности, с которой он увидел в ее глазах то же самое: испуг, жалость, стыд и огромную, разделяющую их бездну понимания. Она первой опустила глаза. Ее рука, только что державшая его затылок, медленно, будто обожженная, потянулась к своей груди, чтобы прикрыть ее.

Лань тихо застонала — и они оба в тот же миг поняли, что этот звук значит. От этого знания не было спасения.

Тишина в Саду стала иной. Это была не тишина покоя, а густая, звенящая тишина после взрыва. Она сгущалась вокруг них, уплотнялась — и вот уже казалось, что каждый вздох, каждый стон лани отдаётся не в воздухе, а в толще холодного, прозрачного стекла. Между ними тоже встала эта незримая, звенящая преграда. Они видели друг друга, но взгляд больше не встречался, а соскальзывал, как со скользкой поверхности.

Вечное «сейчас» раскололось на тысячу острых осколков — «до» и «после». Элиан сидел, не двигаясь, ощущая, как новое знание перестраивает его изнутри. Отвратительное чувство стыда в присутствии Илии и мучение дорогого ему животного. Элиан страдал изнутри и видел еще большее страдание снаружи. Боль его лани больше не была просто чужой болью; она стала точной и анатомической в его голове. Он знал, что кость сломана под углом, знал, что без вмешательства начнется заражение, знал слово «гангрена», хотя никогда его не слышал. Это знание было холодным и тяжелым, как камень, который падает с высоты оврага.

Он поднес ладони к лицу, и запах ударил в нос — медный, сладковатый и густо замешанный на сырой земле. Его пальцы сами собой согнулись, и он увидел под ногтями не просто тень, а плотный, черный комок. Комок из того самого скользкого грунта со дна оврага, смешанный с зеленой слизью раздавленного мха и короткими, жесткими волосками — шерстью лани. Это было не только на руках. Это было и в нем.

Желудок сжался внезапным, болезненным спазмом, как кулак. Горло сомкнулось. Элиан схватился за живот, согнулся пополам. Из его рта хлынула горячая, кислотная волна. Она обожгла губы, язык, брызнула на траву желтыми и зелеными каплями, пахнущими горечью и чем-то чужеродно-кислым. Он сплевывал, пытаясь избавиться от жгучего послевкусия, но оно въелось в язык — терпкое, металлическое, окончательно и бесповоротно новое.

Илия наблюдала за ним, не приближаясь. Ее собственный кусок плода лежал у ее ног, надкушенный один раз. Этого хватило. Стены мира рухнули, и внутрь хлынули все смыслы сразу: имена вещей, связи между причиной и следствием, хрупкость плоти, неизбежность конца. Она смотрела на лань, но видела уже не прекрасное создание, а организм, обреченный на медленную смерть в агонии. И она видела Элиана — его боль, его гнев, его внезапную слабость — и чувствовала не просто сострадание, а вину. Это она принесла этот плод. Это она раскрыла глаза.

«Элиан, — тихо сказала она. Голос звучал хрипло, непривычно. — Мы должны… мы можем помочь ей сейчас. Я знаю как».Он медленно поднял на нее взгляд. В его глазах не было прежнего безмятежного доверия. Был вопрос, тяжелый и подозрительный. «Как?» — одно слово прозвучало как обвинение.«Мы должны выпрямить кость. Зафиксировать ее. Нужны прямые палки и… и та лиана. Чтобы связать». Она говорила, извлекая слова из нового, пугающего источника внутри себя. Она знала, что нужно делать, как будто всегда это знала. Это знание было частью плода.

Они действовали молча, избегая прикосновений. Если раньше их совместные движения были единым танцем, то теперь они стали механическими, точными. Элиан, стиснув зубы от нового, обостренного понимания боли, аккуратно выправил ногу. Животное закричало. Сердце Элиана сжалось. Он понял всю муку. Илия быстро и ловко, с новой, пугающей уверенностью, наложила шины из веток и крепко перевязала их лианой.

Когда они закончили, лань лежала, тяжело дыша, и ее взгляд, остекленевший от шока, уходил в забытье. Но появилась надежда. Маленькая, хрупкая, неизведанная доныне надежда. Эта надежда объединяла их.

Элиан и Илия сидели рядом, но не друг с другом. Между ними лежала бездна понимания. Они видели теперь не только красоту мира, но и его устройство — сложное, жестокое, хрупкое. Они видели друг друга — уязвимых, покрытых кожей, под которой пульсирует кровь и ломаются кости. И это видение было невыносимо интимным и одновременно бесконечно одиноким.

Элиан взглянул на дерево Познания. Его радужные плоды больше не манили тайной. Они висели как тихие приговоры. Он понял слова духа теперь, полностью: «тень смешается с радужной оболочкой». Тень была этим знанием. И она уже смешалась. Они увидели свет и тьму одновременно и уже не могли видеть одно без другого.

«Что мы наделали, Илия?» — прошептал он, глядя на свои окровавленные, грязные руки. Илия обняла себя, чувствуя холод, которого раньше не знала. Не холод воздуха, а холод внутри. Холод знания о смерти, которое теперь жило в ней.
«Мы помогли, — также тихо ответила она. — Но мы уже не сможем вернуться. Никогда».

Сад вокруг них был прежним: пели птицы, свет играл в листве. Но для них он изменился навсегда. Он больше не был просто Садом.

Он стал местом, где теперь звучала боль — не глухой укор, а ясный, пронзительный голос, взывающий к совести. Голос, который уже нельзя было заглушить шелестом листьев или пеньем птиц.

Он стал вместилищем вины и ответственности — тяжелого, чуждого плода, чей вкус навсегда остался на губах, превратив невинность в знание, а безмятежность — в долг, в тихую повинность выхаживать раненую лань.

Местом, где началась их история. Не та, что пишется в книгах, а та, что высекается в душе — рубцами и слезами.

И это самое «сейчас», которое уже было мертво, теперь агонизировало в его разуме, не желая уходить, пока не превратится в пыль. И на смену ему, заполняя каждый вздох, пришло тяжелое, неумолимое «потом». Оно висело в воздухе, густое, как предгрозовая тишина, обещая уже не покой, а лишь движение вперед — в будущее, отягощенное этим днем, этим Садом, этим выбором.

А над оврагом, тем самым, что начал все это, сгущались тучи. Настоящие, тяжелые, несущие дождь. Первый дождь в Саду, который вот-вот должен был начаться.

Им было страшно, еще страшнее, чем когда они увидели лань на дне оврага, но они знали, что вода с неба — это жизнь, и молнии — неотъемлемая ее часть. Когда яжелые капли начали бить одна за другой по земле, и по кронам деревьев, по лани. Элиан и Илия ощущали на себе тяжелые ритмичные удары воды каждой клеточкой своих тел. Дождь смывал с них дорожную пыль и очищал. Бедные, несчастные, им некуда было укрыться, и они остались сидеть до конца грозы, нагие, продрогшие и напуганные под дождем, прижавшись к шершавому стволу дерева Жизни.

И там, среди ужаса сверкающих молний, Илия вдруг поняла: только знания помогут им выжить, только имея знания, можно укрыться от следующей грозы. Тут же, не дожидаясь, когда закончится дождь, Илия, не смотря на Элиана, сорвала следующий радужный плод с дерева и молча начала его жевать.

В ее голове раскрывалась новая вселенная, жестокая и ясная. Она узнала голод — и сразу же увидела, как гиены разрывают газель за оврагом. Она поняла холод — и ощутила леденящий ветер грядущих зим. Тишина больше не была покоем — она таила в себе шипение змеи. Крик птицы в небе стал не песней, а сигналом тревоги.

Она жевала плод, глотая горьковатую мякоть вместе со страхом. И этот страх, от которого бросало в дрожь, преображался на глазах. Он закалялся, превращаясь из беспомощного ужаса в холодный, острый инструмент выживания. Именно этот страх, отточенный как лезвие, заставил ее сорвать еще один плод, подойти к Элиану и вложить его ему в руку.

— Просто знать — мало, Элиан, — сказала она, и ее голос прозвучал чуждо, как стук камня о камень. — Нужно уметь это знание использовать. Чтобы защититься. Чтобы выжить в этом мире. Он стал для нас враждебным. И мы съедим столько этих плодов, сколько потребуется, чтобы выжить.

Она посмотрела на его согнутую спину, и впервые осознала слово, которого не существовало в их старом языке. Теперь оно было ее законом, ее долгом, смыслом каждого следующего вздоха: «защита».

Так, в одно мгновение, рухнул их старый мир. В новом мироощущении не осталось места стыду за обнаженные тела — его вытеснил и поглотил вселенский страх смерти. Этот страх стал новым фундаментом, новой и единственной правдой. Он заглушал все остальные желания и рефлексы, безжалостно расставляя приоритеты, высекая их в сознании, как кремневые искры: Огонь. Оружие. Дом.

И Элиан и Илия отправились на поиски камня и веток, чтобы сделать первое оружие. Хотя сам камень уже мог быть опасным — Элиан это понял, после того как нашел лань, — но он может служить и оружием. И он использует его потом, потому что самое ужасное, что принесло с собой знание, был голод. Всепоглощающий, унизительный голод, встававший за спиной безжалостным стражем. Он был правдой — самой грубой и неприкрытой. Правдой о том, что жизнь пожирает жизнь.

Их мир помутнел, обнажив изнанку. Птичьи яйца, прежде казавшиеся забавными, теперь высасывались с жадностью. Кузнечики, чьи трели были музыкой Сада, гибли в кулаке с сухим хрустом. Но этого было мало. Голод сводил живот стальной пружиной.

Взгляд Элиана упал на игуану, греющуюся на камне у их ручья. Когда-то они играли с этой ящерицей, приносили ей виноградные листья и другую зелень и с улыбкой наблюдали, как она их поедает. Она узнавала их издалека и не убегала, а спокойно ждала их приближения. Так и сейчас, когда игуана увидела Элиана, она не стала убегать. Она ждала от Элиана свежих листьев. И Элиан принес ей листьев, но для него игуана больше не была другом, она была — добычей. И как только она начала их медленно пережевывать, Элиан вонзил в ее плоть самодельное копье, неумелое, которое лишь ранило зверя. Она зашипела и с силой забила хвостом. Тогда Элиан схватил тяжелый камень и ударил со всей силой по голове. Раздался сухой костяной хруст, но Элиан продолжал бить еще и еще. Их агонии были долгими. Игуана была мертва. В ногах Элиана появилась дрожь и слабость. Мышцы ослабли сами собой. Элиан рухнул на колени, и его снова вырвало желтой желчью в ту самую воду, из которой они когда-то пили вместе, смеясь.

Все тем же копьем Элиану удалось расширить рану и добраться до мяса. Тут же, с рычанием зверя, которого он в себе не знал, он вонзил зубы в плоть. Она была еще теплой. Съел кусок — и его снова вырвало.

Охота стала не игрой — делом выживания. В нем проснулась ярость мужчины, не способного защитить свой мир, и он, став охотником, удовлетворил ее. Он убил, чтобы жить.

В тот раз Элиан с трудом доел свою добычу в одиночестве, тут же, где ее поймал, у ручья. Мясо было жестким, но оно давало силу — то единственное, что имело ценность в их новом, жестоком мире.

А Илия в тот день довольствовалась горстью ягод. Она не видела его трапезы. Не видела, как он потом красными от крови руками закрывал ладонями уши, пытаясь заглушить в них эхом отзывавшийся предсмертный храп зверя. Он дошёл до хижины, плохо осознавая дорогу. Помнил только: нужно найти Илию. Илия сидела на полу, у очага, её пальцы были испачканы тёмным соком лесных ягод. Она обернулась, и её улыбка застыла, не успев родиться.

Он не сказал ни слова. Он рухнул перед ней на колени, как подкошенный. Голова его тяжело упала ей на ноги. Он вжался лицом в грубую ткань её платья, и всё его тело содрогнулось в одном долгом, беззвучном спазме. В мыслях он снова и снова убивал зверя и видел конвульсии тела, из которого уходила жизнь.

Илия не шевелилась. Её рука медленно поднялась и замерла над его вздрагивающими плечами. Она не решалась прикоснуться. Теперь — не как некогда у ручья, чтобы сохранить тишину его сна, а от страха перед свершившимся. Она видела только его спину, напряжённую как тетиву лука, и его руки, вцепившиеся в собственную голову, будто пытаясь раздавить череп и извлечь оттуда звук.

Потом напряжение из его тела ушло сразу, сменившись тяжёлой, неестественной расслабленностью. Дыхание выровнялось, став прерывистым и горячим. Он забылся, но не сном — тягостным забытьём, где за веками плясали тени с острыми зубами, а эхо звериного хрипа сливалось со стуком его собственной крови в висках.

Она же, увидя кровь, поняла: случилось нечто страшное. Но спросить не посмела.

А в это время птицы вокруг продолжали петь те же песни и вить гнёзда, бабочки всё так же порхали. Лишь ручей разошёлся вширь, вода его замутнела и теперь неслась с разрушительной силой.

Сознание вернулось к Элиану тягучим и липким, как патока. Первым, что он увидел, были её глаза — два потухших уголька в глубоких впадинах. В них не читалось ничего, кроме немого ожидания, от которого по спине побежали мурашки.

Ком съеденной пищи, лежавший у него в желудке, вдруг сжался, превратившись в раскалённый булыжник. Он сглотнул, и горло его болезненно сжалось. Взгляд сам пополз вниз, по её исхудавшей руке, где кожа обтягивала кости, как пергамент. Он не мог выдержать её молчаливого взгляда и уставился в потолок, чувствуя, как под ним проваливается пол. Его собственная ладонь, сытая и тяжёлая, непроизвольно сжалась в кулак, впиваясь ногтами в кожу.

Стыд жёг его теперь не кожу, а горел где-то под рёбрами, тупой, ноющей тяжестью, как проглоченный камень. Это не был стыд обнажённого тела, а гнетущий стыд мужчины, который накормил себя, забыв о женщине.

На следующую охоту он пошел с тем же ожесточенным упрямством, но им двигала уже не одна лишь пустота в животе. Им двигала тяжёлая, невысказанная ответственность. И когда его копье вонзилось в бок очередной игуаны, его рука дрогнула не от усталости, а от осознания: эта смерть должна стать искуплением.

Он принёс тушу к хижине и молча, не глядя в глаза, бросил её к её ногам. Это не было подношением; это было признание: «Я не могу вынести твой голод. Я не могу вынести вину за свой».

Илия, молча, дрожа от слабости, набросилась на мясо. Но, откусив несколько раз, замерла. Она вдруг заметила, наблюдающее за ней перепачканное землёй лицо Элиана, усталость в его глазах. Даже если бы она могла это осознать, она не призналась бы себе, что, думая о нём, думает о себе — так же, как и он. «Если он не поест, он ослабнет. Не сможет охотиться дальше», — пронеслось у неё в голове. Её пальцы, дрожа, отломили лучший, сочный кусок.
— Ешь, — прошептала она. — Ты добыл это. Тебе нужны силы.

Этот жест был их первым хрупким перемирием, заключённым не в цветущем Саду, а на развалинах их рая. Они ели молча, отвернувшись друг от друга. Они не делили радость — они делили боль. И в этой жестокой, вынужденной щедрости пророс первый хрупкий росток будущей любви — любви, выкованной в общих испытаниях.

Этому ростку предстояло крепнуть в близости, которая стала полем битвы. Телесное влечение, которое теперь жгло стыдом, инстинктивная боязнь быть уязвимым и постоянный, невысказанный упрёк: «Это ты во всём виноват» — вот что вело их друг к другу и тут же отталкивало, заставляя задавать немые вопросы: «Взять?», «Потерять?», «Предать?».

Это и стало ещё одним ужасающим знанием о природе зла. Они вкусили его не из плода, а из бездны, что открылась в них самих. Если бы они могли положить на чашу весов: убить во имя жизни и причинить зло во имя зла — что бы перетянуло? Они не знали.

Однажды вечером они сидели у потухающего костра. Элиан — в отстранении, с внутренним холодом, который не мог прогнать даже огонь.

Он смотрел на язычки пламени и думал о том, что желанием можно не только стремиться к другому. Им можно владеть. Он сжал в кулаке сухую ветку — и она с хрустом сломалась. Его можно использовать. Манипулировать.

Илия, сидевшая напротив, вдруг почувствовала его взгляд на себе — тяжелый, оценивающий. Она инстинктивно поправила складки своего грубого платья. Но любви в этом не было. Только боль.

Илия подошла к нему робко.
— Элиан… — почти прошептала она. — Мне холодно. Раньше… мы согревали друг друга.
Он медленно повернул голову. Его взгляд был не мягким — оценивающим.
— Раньше. Да… Всё было иначе. Проще. Ты разрушила эту простоту, Илия. Ты принесла в наш мир эту… тяжесть.
Он отвел взгляд, давая её вине пронзить её острее.
— Я знаю… Прости. Я не хотела…
Элиан посмотрел на неё — и в его глазах не было ни страсти, ни гнева. Одна лишь выверенная, ледяная власть.
— Ты хочешь, чтобы я прикоснулся к тебе? — его голос был тихим и ровным, будто он обсуждал погоду. — Зная, что за моим прикосновением ты будешь искать расчёт, а не ласку? Ты просишь огня, сама превратившись в лёд.
Он коротко, безрадостно рассмеялся и добавил:
— Простоты больше нет. Ты сама возвела эту стену.
Его рука резко взметнулась — не для объятия, а чтобы грубо, костяшками пальцев провести по её щеке, заставив её дёрнуться. Не ласка — проверка границ. Пометка.
— Нет… — выдохнула она, отстраняясь. — Я не хочу… этого.
— Чего именно? — он наклонился ближе, его дыхание обожгло её кожу. — Жалости? Или правды? Ты отняла у нас простоту, Илия. А теперь получи то, что осталось.
Илия закрыла глаза, сжавшись в комок. Её собственная тоска по нему стала веревкой на её шее.

С лёгкой, почти невидимой улыбкой он отступил на шаг, глядя на неё сверху вновь.
— Я знал, что ты всё поняла. Тебе от этого не станет легче. Никогда.
Он развернулся и вышел, оставив её в оглушающей тишине. Манипуляция совершилась.

Та самая звенящая тишина, что родилась в Саду после стона лани, теперь вернулась. Она наполнила пространство вокруг, густая и вязкая, как жидкая смола. Она сгущалась, уплотнялась — и вот уже казалось, не воздух окружает её, а толща холодного, идеально прозрачного стекла. Стеклянный Колокол, чьи очертания мерцали в её сознании с того самого дня, наконец сомкнулся над ними навсегда, отделив не только их от Сада, но и их друг от друга.

Но вместо того чтобы погрузиться в стыд, Илия сквозь слезы — и сквозь эту прозрачную стену — увидела его спину — напряжённую и несчастную. Та же дрожь, что была в его руках после убийства игуаны, сейчас затаилась в сжатых кулаках. И она поняла: он не тиран. Он так же напуган и потерян. Его манипуляция — это крик о помощи.

На следующее утро Элиан, не выдержав тяжести собственной победы, подошёл к ней с потухшим взглядом.
— Прости, — прошептал он. — Мне тоже было холодно. И я не знал, как ещё согреться, кроме как согреть себя твоим стыдом.
Это признание стало новой, первой по-настоящему взрослой близостью между ними.

Иногда, вечером, мысли ненадолго переставали кружиться в голове. В такие редкие тихие мгновения Элиан, глядя на закат, видел не «закат», а просто игру багрянца и охры на заходящем небосклоне. Он ловил себя на том, что просто смотрит на переливы ярких красок — без мыслей. И пульсирующий золотой свет Древа Жизни напоминал ему: имея все знания на свете, не все можно познать; часть жизни можно только почувствовать. И боль — это часть жизни.

Илия, измученная нескончаемой трескотней мыслей в собственной голове, работой, голодом, наконец засыпала. И тогда, сквозь сон, доносился тот самый смех — легкий, чистый, бездумный, как будто исходящий из самой глубины души. Смех, которым они смеялись в Саду и около ручья. Ее пальцы, еще недавно сжатые в беспокойные кулаки, теперь разжимались, и руки тянулись к нему, пытаясь поймать, остановить его. Элиан в ответ приникал к ней всем телом, щекой чувствуя ритм ее дыхания, и их сны сплетались в один клубок. Два смеха — ее бездумный и его, еще недавно горький — переливаясь, гасили друг в друге острые края, становясь одним чистым, певучим звуком. Звуком, которого в бодрствовании он искал повсюду и не находил.

В эти секунды к ним возвращалась, как мимолетное дуновение, та самая утерянная радость. Но стоило им проснуться или очнуться — как они снова отдалялись друг от друга и от мира. Они обрели себя, но потеряли Сад. Они познали все, но забыли, как просто быть.


III

Шли дни — безрадостные дни. Но однажды вечером, когда закат окрасил горизонт в кровавые тона, Элиан, сидя у костра, услышал нечто. Сквозь гул собственных мыслей пробился чистый, ничем не омраченный смех. Это был смех ручья — точно такой же, как смех Илии до Падения. И он увидел: ручей вошел в свое русло, и вода текла в нем как и раньше — задорно и игриво. И их лань — теперь уже их — сама подошла к ручью, чтобы напиться.

Ветер стих. Внезапно воцарилась тишина, настолько глубокая, что Элиан услышал, как бьётся его собственное сердце. А потом — её сердце. Ритм был разный, но они сливались в один странный, певучий такт.Он не думал ни о чём. Рука сама потянулась через холодный песок и нашла её руку. Илия вздрогнула, но не отдернула ладонь. Её пальцы были шершавыми от лиан и холодными, но в точке соприкосновения тут же вспыхнуло тепло, живое и настоящее.
— Мне страшно, — тихо сказала она, не глядя на него.
— Мне тоже, — признался он. — Но когда я держу твою руку — меньше.
Над ними, в пустом воздухе, дрогнуло и проступило, как мираж, очертание того самого Колокола. Но теперь в нём, ровно между ними, зияла узкая, сверкающая трещина. Сквозь неё лился не свет — само чувство. Чувство, что они не просто две одинокие души в стеклянной ловушке. Что они — две части одного целого. Это их выбор. И они его сделали. Они выбрали быть вместе.
— Мы больше не в Саду, Илия, — прошептал Элиан.
— Нет, — она наконец повернулась к нему, и в её глазах он увидел не стыд, а усталую, бесконечную твердость. — Мы в чём-то лучшем. Мы в настоящем.

Их радость была иной: глубокой, тихой, осознанной. Она родилась не из отсутствия познания, а поверх него — из самого познания, пропущенного через сердца.

А через трещину в куполе показался тонкий золотой усик лозы от Древа Жизни, пульсирующий в такт их сердцам, точно живая вена. Так сама Жизнь, хрупкая и мимолетная, пульсировала теперь в сердцевине их Познания. Колокол все еще был с ними. Но теперь они знали: его стекло может не только разделять, но и отражать. Отражать двоих, что нашли способ быть одним, не переставая быть двумя.