Вольному воля!

(Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 1.
Глава 24.

ВОЛЬНОМУ ВОЛЯ!

Сергей Лексеич прикидывает: «Охальников да кобелей – полным полно. А девка – такой товар, вовремя не продашь – прогадаешь, залежится, прокиснет. Всё одно – когда-нибудь сбывать со двора придётся. Чем скорее – тем лучше! Их вон, дочерей-то, – цельный корогод! Глядишь, улягутся страсти-мордасти».
Полупросватанная Татьяна, дурёха, в сенцах – в рев, сердце стукает на весь белый свет, сама себя не помнит, ладони, словно лёд, сама – бледнее снега, аж круги под глазами пошли. Сначала, было, надумала брякнуться в «оморок», но потом спохватилась и, не сказав поперёк ни слова, порскнула тишком, побежала во всю прыть по молодым лопухам, по зарослям болиголова, неслась, сломя голову, как на пожар. Схоронилась от стыда в сеннике за старыми, прошлогодними берёзовыми вениками. Попадись кто на пути, змеёй подколодной сгоряча куснула б. Ну так кому неизвестно: в тихом омуте черти водятся!
Невесть что у Желудковых творится! Ходуном подворье ходит! Видно, солнце завтра с другой стороны взойдёт. Ну, так куда ж поперёк поговорки встревать: «Насильно мил не будешь!» Остаётся девке дожидаться любви встречной.
И озадаченный батька (руки не опустились, тут же спохватился) даёт согласие на Фролкину прихоть. Куда ж деваться-то, раз жених заупрямился, генералом ходит, а то и вовсе никакую не возьмёт!

Раз шиворот-навыворот пошло, плачем горю не пособишь, нужно дело делать, – теперь Наталью спровадили «в куть». Зарделась девка, глаза свои васильковые, зазывные, обрамлённые чернющими ресницами опустила. Рядом с ней на лавке присоседилась нанятая ещё для Татьяны «выльница» и рассиропилась, завела «невестины» причитания. Как не попричитать, коли всякая девка у нас помнит: «Не плачешь за столом, будешь плакать за столбом»?

                Не давай, кормилец-батюшко,
                Ты своей-то руки правыя
                Моему-то злому ворогу –
                Свату, к тебе заманному.
                Не зажигай-ка, родимая матушка,
                Свечи воска ярова,
                Не молитеся вы Богу-Господу,
                Не сгубляйте красу девичью.
                Мало я-то у вас, желанные,
                Пожила, покрасовалася,
                Со подружками поводилася,
                Мало я у вас нагулялася
                По темным лесам дремучим,
                По полям, лугам зелёныим;
                Мало я-то у вас порядилася
                В дорогие платья цветные.

И вдругорядь, полушутя-полувсерьёз заводится разговор:
– Ты, сватьюшка, к нам приходила?
– Приходила.
– Речи наши переводила?
– Переводила.
– Приходится нам ударить по рукам, выпить винцо да и слово дать крепкое, верное.
Судили-рядили, пока не столковались по новой. Сготовили договор: сколь постельного шло за сговорёнкой, сколь скатертей, платьев, домашней утвари. Обычно приданого, которое готовила сама невеста и её матушка: десять рубах, десять сарафанов, пятьдесят ручников одинарным да двойным «болгарским» крестиком (по большей части с любовными голубками, повёрнутыми друг к дружке крошечными клювиками да с Житной бабой за-ради благоденствия и здоровья семьи), подушки-перины и много чего прочего другого – хватало лет на десять после свадьбы. Иногда исхитряться-вышивать помогали многочисленные тётушки, сёстры и подружки невесты. Сидеть руки в боки, глаза в потоло;ки девушкам на выданье недосуг. Сколько узорочья под их пальцами расцветало! Только после просватанья приступали готовить подарки жениху (рубаху и штаны), а также свёкру, свекрови, многочисленным жениховым сродникам.
 Сергей Желудков, хоть и любил в людях «сурьёзность», своим детям потачки не давал, но не губить же «свого детища рожоного», не отымать же у него счастья? Помолчал, словно споткнувшись на чём-то, кашлянул, шумно полез, было, в карман за куревом, а потом, не посмев огорчить отказом, махнул рукой – быть по-твоему! – и поблагодарил жениха, как положено за то, что тот не побрезговал Наташкой (девка-то – батин «потретик»!). Снял с Божницы икону и об руку с женой своей Агриппиной образовал (благословил) Фрола и дочь.
Тут грузная, широколицая сваха Настасья (знай наших!) бутыль, припасённую по такому случаю, – бряк на стол! – и давай улещать: так, мол, и так, дело сурьёзное. И сладили большой пропой. Выпили первую, дождалися вторую рядовую, и загудело роем застолье. Со свойской наливочкой, сливовицей, с закусками, с чаем да калачиками (благо день-то скоромный выпал).
«А Татьяна что ж? – прикинул Сергей Лексеич, – понимаю: не пугало гороховое – пава!.. Как не понять? Но, хочь и поедает её изнутрях теперя зависть, хочь и душит огроменной жабиной, дак что ж поделать? Походит на вечерней заре к Колдучихе, та поумывает её с Божнички, как водится, пошепчет над ней от сплетен: «Благослови, Пресвятая Дева, эту воду, смой с Татьянушки все прикосы и взгляды косы, слова завистливые и дурные, сплетни бабьи и мужицкие, все наделы и подделы, все уроки, охи, вздохи». Тут и аминь всем её мукам душевным».
 
Не откладывая в долгий ящик, в тот же день свершили в присутствии священника и обручение. «Как водится!» – не отступала от обряда мачеха. Священник же, взяв предусмотрительно приготовленные Анфисой серебряные кольца, трижды произнёс: «Обручается раб Божий Фрол рабе Божией Наталье!» И трижды сотворив крестное знамение над головою жениха, надел ему на безымянный палец кольцо. Следом, с теми же словами, надел кольцо и на Натальин пальчик.
Колечко это серебряное с годами истончилось, истёрлось, но снять его к концу жизни со своих шишкастых, натруженных рук бабушка уже не могла. Не смогла, как ни старалась, и во время войны снять его с распухших от голода пальцев, – когда хотела обменять обручальное кольцо на хлеб для своих ребятишек.
А тогда, в заключение обручения, после тройной перемены, Фролово кольцо осталось на сохранении у Натальи, а её колечко – у Фрола, до самого венчания. В знак отдания себя на всю жизнь друг другу, а Господу – обоих нераздельным образом, в знак единодушия и согласия в предстоящем браке.

За неделю до свадьбы, спросив хозяйского дозволения, приехала Рекошетова Анфиса со сватьей Настасьей, со своими ближними родичами в Волчьи Ямы к Желудковым на рукобитьё. Помоляся Богу, завели по старинке таковский сказ: «Драсьте! Пришли мы, гости, хочь и виданные, да не званые, а обычные дела совершати, просим вас принимати – не брезговати».
На стол, покрытый праздничной скатертью, подали пирог-сгибень и соль. Хозяин зажёг свечу, а двери заперли на запор (Упаси Бог, чтобы присутствовал кто чужой да сглазил задуманное, дело-то семейное!) Совместно помолясь: «даждь нам днесь», приступили к рукобитью – поручительству в том, что дело меж сватами начато и утверждено при свидетелях.
Сваха Настасья вьюном ходит, свела правые руки сватовей и, взяв со стола пирог, обвела им три раза вокруг рук будущих сродников, важно объявила: «Дело-то сделано, хлебом-солью укреплено, навеки и навеки. Аминь». Разломив над руками сватов пирог, Настасья подала одну половину отцу жениха, другую – отцу невесты. Гости шутили, досматривали: у кого половина больше, у того больше силы, здоровья, богатства. К этим половинкам пирога не притрагиваются у нас до самой свадьбы. После венчания их первыми и едят молодые: жених – невестину половинку, а невеста – женихову. При этом сватья «черемонно» приговаривает: «Ешьте, милые, во славу Божию, во любовь вечную, бесконечную, яко же едино тесто в пироге, такожде и ваша плоть воедине до скончания века, Неба и Земли. Аминь. Ну, теперя и тянуть-то нечего: в добрый час весёлым пирком да свадебку!»
Всё это время «вытея» сидела около невесты, на расстоянии пяти-шести шагов от гостей, распевала бесконечные причёты. А как закончили рукобитье с преломлением пирога, приступили к угощениям.

На устроенный в последний вечер перед свадьбой девичник в распаренной, как баня, избе Желудковых Фрол, прихватив настряпанные Рекошетихой вкусности, прикатил не один, а с не отступающим ни на шаг подженишником. Стремительный Фролка, как сама жизнь! Из-под шапки на лоб выбился лихо торчащий кверху клок пшеничных волос. Голубые глаза так и горят, так и сверкают несказанной радостью. Петух петухом! Раздёрнул гармонь, ногой под столом запритопывал. Наддал жару: «Чай не покойника провожаем! Эх, прощевай, моя телега, все четыре колеса!» Но ещё раньше жениха не замешкалась, успела сваха Настасья с коробом, в котором – подарки невесте, гостинцы её собравшимся на девичник подругам.
Наталья, в знак того, что «просватанная», уже в «натемнике», но коса её всё ещё вьётся по волюшке. Прощаясь с девичеством, раздарила невеста все свои наряды из прошлого житья-бытья подружкам. А те отдарили Наталью, провожая во замужество, песней, что извечно певали в наших краях на девичниках:

                Чёрна, чёрна былка
                На горе стояла,
                Главу преклоняла.
                Гора ль моя, горка!
                Скажи мне всю правду:
                Скоро ль зима станет,
                И какая будет?
                Лютые ль морозы?
                Глубокие ль снеги?
                Буйные ли ветры?
                Грозные ли тучи?
                Натальюшка плачет,
                К столу припадает,
                Лели, лели, лели, лели!
                К столу припадает,
                Матушку пытает.
                Лели, лели, лели, лели!
                Ты скажи, скажи, матушка,
                Какова доля будет?
                Лели, лели, лели, лели!
                Житьё золотое.
                Каков Фролушка будет?
                Лели, лели, лели, лели.
                Умом и разумом?
 
Гулянье в большой, справной желудковской избе, со створчатыми ставнями на окошках, разделённой просторными сенями на две половины, гудит, не стихает. Всё никак не распрощается невеста с девичеством. Отдыхала, гуляла душа, пела песни наотмаш.
Наконец-таки, далеко за полночь, когда уж и кобели ночные отъерундили и молодёжь давно гуртом высыпала на улицу, Федька-дру;жка, Фролов крестовый брат (ещё в детстве обменялись они крестами, с тех пор – не разлей вода), приглашает всех на свадьбу, и – пока до свиданьица – девичник заканчивается, чтобы утром вовремя все успели прибыть к подвенечному поезду.

Наверно, Наталья в ту ночь, накануне Покрова;, накануне супружеской жизни, молилась, отходя ко сну, в дремотной тиши, пропахшей травами хаты, притихшей под разбрызганными по высокой темени звёздами, как многие века подряд молились на Красной Руси девицы перед тем, как пойти под венец, Пятнице-Прасковье да Покрову;: «Батюшка Покров, мою голову покрой! Покрой землю седу и меня молоду, покрой воду ледком, а меня – платком! Святая Покровонька, покрой головоньку!». Молилась девка, и не брала её дрёма. Ночь томила, в потаённых сердечных глубинах поднимались и росли ранее неведомые желания. От них становилось разом и хорошо, и печально.
До свадьбы Андрияхина молодка Наталья работала за пять вёрст от Волчьих Ям в сторону села Рыжково белошвейкой в имении барыни Ратыньчихи, племянницы барина Шеншина, проживавшей свой век в девицах. По словам моих тётушек, бабушка слыла хорошей мастерицей. Могла за ночь вручную сшить из холста мужскую рубашку. Сама намеряла, сама кроила. Сэкономив, не ворона какая, обшивала и своё семейство. Работала она у барыни по шесть дней на неделе. На выходной возвращалась домой.
Многие её сверстники, молодые, здоровые мужики и бабы, приходили вместе с ней в имение Шеншиной на заработки. Собирали в лесу для барского стола грибы и ягоды, работали в парке и саду, на скотном подворье. Ежедневно в обязательном порядке купали и расчёсывали любимых болонок хозяйки. Ухаживали за прудом, в котором обитала не одна пара лебедей. Поместье Ратыньчихи славилось на всю округу ухоженным огромным домом, в котором всегда находилась работа для многочисленной челяди. Бабушка сказывала, мол, барынька была доброй, понапрасну работниц «не забижала». Часто вечерами приглашала к себе на веранду полюбившуюся белошвейку Наталью и её товарку повариху Мусю пить с нею чай. А когда отправлялись они на побывку домой, всегда одаривала гостинцем – баночкой монпасье.
Потом, в самом начале Советской власти, в имении том образовали коммуну, при ней показательную в районе ферму по животноводству. Барский дом заняли под ШКМ (Школа Коммунистической молодёжи), а проще – ликбез.

Не спалось Натальюшке, думки думались всё о замужестве, всё о суженом. (Слово «суженый» и произошло от слова «судьба». Она посылает невесте жениха). Только глухая ночь да запечный сверчок слышали невестины воздыхания: «Наречённый мой, птицей-голубицей вспорхнёт-встрепенётся твоя душенька, когда ты крепким сном уснёшь. Ко мне прилетит и сядет на подушку. Будет доверчиво клевать с моих ладоней хлеб и воду пить с моих уст. Всё сбудется, и так будет. Аминь». Пригляделась Наталья к пламени свечи – яркое, слегка мигающее. Знать, долюшка ожидает её переменчивая, будет место и счастью, и горюшку.
Ребёнку ясно: не спала и невестина матушка. Не напрасно ведь люди говорят: «Лучше нету дружка, чем родная матушка». Вышла из-за занавески к Наталье, мол, э-эх, девонька, не тужи, что отдают – плакать бы тому, кто берёт беду.
 А под окошком натоптанная валенками стёжка пела-поскрипывала капустным хрустом – расходилась с гулянки молодежь.