Каюта как последняя комната

Аккордеон был судовой.
Не мой — общий. Потёртый, с мягко западающими клавишами, пропитанный дорогами и чужими ладонями. Он стоял в кают-компании, но по вечерам оказывался у меня. На судне это не обсуждали — здесь вещи редко имели хозяев, чаще они просто выполняли своё дело.

В рейсы я уходил не от моря.
От берега.

Море не требовало участия. Оно шло рядом — в ровном ходе, в слабой дрожи корпуса, в металлическом дыхании судна. Оно не отвлекало и не поддерживало, не задавало вопросов и не ждало ответов.

Каюта у меня была нормальная, обжитая. В ней не было тесноты и нужды. Лишь лёгкий запах какао-бобов, которые мы перевозили, напоминал о мире за бортом — тёплом, названном, существующем по другим правилам. Этот запах не радовал и не тяготил — он просто был.

По вечерам я ставил аккордеон на колени и не играл — разговаривал.

Со временем понимаешь: есть вещи, которые не проходят и не меняются.
Тоска — одна из них. Она не связана с одиночеством, дорогой или местом. Она не исчезает на берегу и не растворяется в движении. Она живёт внутри и приходит вместе с тобой — куда бы ты ни оказался, даже в самых красивых уголках мира.

Аккордеон отвечал ровным звуком. Без надрыва и без обещаний. Он не утешал и не объяснял — он просто принимал. Этого было достаточно.

На берегу от меня постепенно отвыкали.
Не из-за ссор и не из-за расстояний — просто между возвращениями жизнь успевала выстраиваться без моего участия. Привычки стирались, молчание становилось обычным, присутствие — необязательным.

И в этом не было драмы.

Каюта оставалась единственным местом, где не нужно было подтверждать своё право быть. Где не требовалось заполнять паузы и соответствовать ожиданиям. Здесь можно было существовать без роли и без объяснений.

Когда рейс заканчивался, аккордеон возвращали на место. Его брали другие руки, и он продолжал говорить — уже не со мной. Судно шло дальше, не удерживая ни звуки, ни мысли.

Я закрывал дверь каюты и понимал:
это была не последняя комната пути.