К Дому и Простору. 4 - Добрые вести

        В старые времена люди писали картину мира так, чтобы окраина была замкнутой. Потому за нею толпились боги, то карающие, то оберегающие, затем – единый Бог, грозный, но милостивый.

        Человек нового времени отказался от этой лжи, ведь сил его прибыло.

        А значит для тех, кто отринул образы "божеств", мир – навсегда открыт, как поместье без ограды с одной стороны. Есть в этом некоторое смирение, как отказ от защиты, но и дерзость – открыть дверь, чтобы идти вдаль!

        Для того я и рисую необожествляемый Простор, чей ветер непрестанно дует в человеческое владение. Ветер событий предопределённых, имя которому – закон, и случайных, имя которому – судьба. Чем больше законов познано, тем меньше места для нежданного. Хоть бы были они слоёными, как луковица или книга, а судьба тому – ножом или костром.

        И по силам человеку – строить замкнутый Дом внутри разомкнутой ограды. Да упокоится каждый Дом, овеваемый вольными ветрами! – Дом души в Просторе вещного, Дом семьи в Просторе поля или города, Дом общин в Просторе иных народов, Дом-Земля в Просторе космоса.

        Всякая картина мира, ставящая посредников между этими пáрами, служит врéменной мерой, детской ли игрой. Будь то тело отдельно от духа, а дух – от разума. Будь то родитель над ребёнком, пастырь над паствой, правитель над феодалами, один народ над другими. Так же и "божество" превыше мысли и силы человеческой, только ли творящее или ещё и надзирающее.

        Вырастает дитя, и родитель становится товарищем. Пастырь, загоняющий в стойло, становится советчиком-учителем, выпускающим в мир. Правитель встаёт в ряд общин, и служба его на процветание Дома Домов неотделима от воли каждого.

        Вот и "божество", рисуемое на заре истории многоликим, то человекоподобное, то уходящее за пределы материи и времени, то раздваивающееся на равноправные благо и зло, то сливающееся в единый лик, – обезличивается наконец до вещной "природы" или надвещного "разума".

        В этом итог Дома, растущего от точки в начале мировых времён и времени человеческого – до мироздания, – и благая весть его.

        ...

        Вера моя и рисунок мой на смену прежним: расстилается Простор за каждой оградой. Выделенное он дополняет до целого. Безликий для человека, но многоликий в явлениях, он мнится хаосом стихий вокруг отстроенного порядка. Но из дикого поля, что дышит пожаром, в познании он становится плодоносящим садом, из голодной бездны – кормящей кладовой.

        Безучастен и заботлив, он несёт на себе все события и проращивает все семена.

        Так и было доселе для тех немногих мудрецов, кто не убегал в иллюзии, не рисовал лики гроздьями, не кланялся вызолоченным дó него. И для тех бессчётных тружеников, кто не ждал то ли избавления, то ли прощения, то ли благословения, а руками отыскивал верное в росте злака и звоне наковальни.

        Нет нужды ставить алтарь и помещать на него образ, будь то лик, или безликий камень, или узорное слово. Вспомните былых пророков: о том же говорили они, каждый по-своему негодуя на идолищ. Оглянитесь на пройденное – и узнаете, что молитвой было самó движение, и храмом были стены из живых дерев и чистого ветра. Укрепи'тесь в вере: то продлится и впредь.

        В этом итог Дороги человеческой и благая весть её.

        ...

        Нет нужды помещать на алтарь и всесильный, тысячеликий Простор. Негоже перед ним страшиться или покоряться: слепоте мощи, нарушающей постройку, внезапному рыку неведомого посреди знания, безбрежности времён и личной гибели, которую не обойдёшь. Ведь Простор остаётся изобильным садом, каким и был до прихода человека – саморождающим и самопожирающим, а отныне – подéлится с человеком и силой своей, и плодами. Так будет во всех его обличьях: в целинной земле, в рокоте звёзд над нею и в животворном кишении внутри неё, даже в пустоте, ведь она пропитана нерождённым светом и нестронутым движением.

        Этот сад не сеян, не привит, а кладовая – не просит пополнить. Можно истощить один уголок сада... тогда прорастёт изнутри иная сила или хлынет снаружи – стерев паразитов и плесень, обновляя изобилие или встроив пустошь в бесчеловечный узор. По воле нашей – плесенью быть или садовником.

        В этом итог Простора, явленного человеку, и его благая весть.

        ...

        Наедине с собой, отвернувшись от Простора и иных Домов, не возбраняется спросить: для чего нужно дело моё? Простой ответ подведёт черту, ясную и зверю: жить и кормить Дом, выкормив тех, кто в нём, и только.

        Новым вопросом прозвучит: сколь стройно должно быть дело и чем украшено? – есть ли нужда в узоре по торцу, кроме пользы и удобства?

        Над кое-как выстроенным посмеются – так разве клоуном был творец на забаву потомкам?! А те, что умнее да упорней, – бросятся переделывать, прямить и строгáть. Но это значит лишь, что дело отсрочено на полвека, будто в имени мастера недостаёт половины букв.

        Узор же по краю – как песня мастера себе под нос. До поры обыденное делали без декора, хоть и удобным в руке, а вот "священное" – вычурным и торжественным, но без тóлку или на потребу храмам, отнюдь не "божеству". Теперь же песня сошла с хорóв в трудовое поле – и длится постольку, поскольку звучит вольный дух, а не бормотание пономаря. Так можно возвести своё дело до звука песни, жесты рук – до священного служения. Но что шло на алтарь, отныне служит человеку, первым – самому мастеру. И красота продлевает радость простых минут.

        И ещё спросится, когда Дом накормлен и тверды окраины: дóлжно ли гноить или жечь избыток, который прорастает сам собой над сделанным? – из скупости и жестокосердия, гнева ли на чужую лень. Но никто не рыхлит тропу, которую протоптал, и не ловит руками слова, чтоб не слышно было в толпе. Что помогает идти, подобно Мосту, – найденное рáз, не должно теряться.

        Коль иссушён безразличием или палим досадой, можно вернуть немного доброго в себе, мысля так: вот утрачу сделанное и пойдёт дальше моих рук – тогда пусть несёт благо, а мне – не видеть и о том не жалеть. Не помнить труда своего, ведь он прерван, сброшена тяжесть. И следом не заботиться, ведь его – понесёт земля. А там встанет на место самó – сообразно Дому, Дороге или пресуществлено горнилом Простора.

        Потому, чем бросать за спину, не оглянувшись, да и вдобáвок к этому – можно дарить! Творимое в добре или безразличии, продуманное ясно и устремлённое к цели или же оставленное на разбор и свод по-новому. Продолжая искусство или тотчас забыв. Кичась и сверкая медью или отступив в тень, потому что пора в иное странствие. Но не звеня о том, что "начинáл дело из любви к людям и для людей", – тогда, может, и стáнет тот дар – любовью.

        В этом итоги Моста, как дара человеческого, и благая весть его.