Сломав хребет фашистской нечисти

                (Книга КОЛЫБЕЛЬ МОЯ ПОСРЕДИ ЗЕМЛИ)

Часть 2.
Глава 9.

Собрала Наталья Андрияхина своих и – за огороды, в окопы. Вдруг слышат: где-то совсем рядом забабахало, загромыхало, рванул склад немецких боеприпасов. От его взрывов вспыхнула ветряная мельница, замахала горящими крыльями, заскрипела навзрыд, зачадила, зазастила белый свет.
…Прожили они в окопах полторы недели. Засобирались в обратную, на Мишкин бугор, до своей хаты. А до неё, родимой, топать и топать. Общего на несколько семей мерина, кривого Воронка – опять им не повезло – украл староста (приходил сообщить, мол, завтра красные будут уже тут).
Немцы ушли. Затишье. И вдруг – снова пальба! А затем – шквальный огонь! Поспрыгивали беженцы в окопы, набились битком, прижались друг к дружке, а сверху на них – земля от разрывов.
За полчаса до начала артподготовки бабушка Наташа ушла в деревню за едой. Местные жалели беженцев, помогали, чем могли: позволят и картошки на огородах накопать, и хранить в своих подвалах вещи.
К вечеру канонада чуть притихла, объявились наши бойцы: уходите, мол, как можно скорее, здесь вот-вот разразится страшный бой. Куда ж дети сдвинутся, когда мать так и не вернулась из деревни? Кинулись сами её искать. Как бывает нередко по осени – темь кромешная, первородная. Народ попрятался по подвалам, затих.
Наконец, достучались, открыли им двери в том самом подвале, где отсиживалась и бабушка Наташа. Дохнуло погребною сыростью, смотрят: свеча горит, народу – битком. Выскочила Наталья наружу, к детям, некогда маху давать – бросились они к яме, где свалены их вещи, которые не все прихапнул, удирая, староста. Кое-что, кое-как достали, и мать распределила эти хархары меж своими, что кому нести. Раздобыли Андрияхины где-то тележку, покидали в неё свой скарб (как одёжу кинуть – когда-когда до Игино доберутся, осень на дворе, уже и жёлтые ручьи ракитовых листьев потекли вдоль обочин), и под покровом ночи – в путь! А за их спинами – бой. Не на жизнь, а на смерть.

И снова начались их мытарства по израненной войной русской земле. Правда, водители полуторок никогда не отказывали, брали на кузов, подвозили, если было по пути. Маленькому Ивану мать выделила нести ковригу, которую добыла в деревне. Уложили её в наволочку, привязали котомкой с правой руки. Шли быстро, над головами свистели пули.
К утру, выбравшись наконец-то из опасной зоны, упали в лесу, чтоб хоть чуть-чуть передохнуть. Вынула бабушка Наталья махотку с говяжьим салом (кто-то подал ей на нищенство), глядь, а ковриги-то нет как не бывало! Потерял мальчишка хлебушко, а как, где – и не заметил. Вспомнил о нём, лишь когда на него уставились голодные сёстры. Спохватился, бедный, и в голос! Только слезами – реви, не реви – не поможешь.
Слава Богу, добрели кое-как до лесной деревушки. Постучались в крайнюю хату. Хозяйка, посочувствовав их горю-несчастью, кликнула бабушку Наталью в подвал. А там! Три шестиведерных напола груздей. Не пожалела баба, наловила грибов большущую миску: «Ешьте, родненькие! Всё, что Бог послал!»
А потом случайно повстречали своих игинских соседей Ходёнковых. С горем пополам, нечеловеческой силой, добрались с ними до Брянска. Тут – попутка. Подъезжают к Десне. Водитель почему-то притормозил на минутку. И вдруг – ка-ак ахнуло! И в воздух взлетели куски от впереди идущей полуторки, руки-ноги находившихся в её кабине и на кузове беженцев. Колонна подхватилась, запятилась по-рачьи. Высаживая беженцев из машин, остервенело орал патруль (некогда ему на переправе в бирюльки играть!): «Вылезай без разговоров, и – пёхом, пёхом! Скатертью дорожка!»
Сколько людских жизней унесут ещё оставленные войной противотанковые мины, авиационные снаряды, гранаты и другая ненасытная, кровожадная, безжалостная, противочеловечная дрянь.
 
Пристроившись к вечеру, когда уже начал заметно меркнуть день, на другой попутке, кое-как попали в Карачев. Въехали в городишко ранним утром, затемно, а когда жидкий свет проявил улицы, ужаснулись – Карачев стёрт с лица земли! Все здания разбиты, повсюду вороха жжёного красного кирпича. Ребятня уселась, где попало, на развалинах, а взрослые кинулись спрашивать очередную попутку.
Только когда оказались в Сосково, от души чуть отлегло – теперь хоть ползком, а доберутся на свой Мишкин бугор. Плетутся они окрестными деревушками – кругом разор, пепелище. Видят: на зерновом складе в деревне Мартьяново красной краской прямо по брёвнам, во всю стену: «Смерть фашистским оккупантам!» Соседнее Звягинцево сожжено дотла. От него рукой подать до своих полей. Все глаза проглядели: что там, как там дома, впереди?
Вот и Кировская Облога. Два-три домишка. Святая Приснодева Мария, – цела! Осведомились у знакомых, округлили глаза – нет, Игино почти не тронули. Ни живы, ни мертвы от радости.
Поднялись на взгорье – впереди родная деревенька, урынок наш, – Козловка, как стрелочка, взлетает вдоль бугра! Чуть размывается лёгким маревом бабьего лета. Над соломенными крышами зыблются нагретые за день воздухи. Поле кировское, где, бывало, колыхалась, ходила светло-зелёным маревом рожь, истерзано окопами да рытвинами от снарядов.
Через Крому ни тебе мосточка, ни хоть бы каких-нибудь хлипких, ручейных кладей. Пришлось, подняв узлы с пожитками на плечи, «кунаться» бродом. Осторожно ступая по скользким подводным голышам, поднимая за собой облако мути, выплеснулись, наконец-таки, на берег – мокрющие, словно водяные крысы.
А бывало… проходит по мостку из Ломинских лугов, отмахиваясь хвостами от назойливых слепней, разномастное стадо, а он глухо так, деревянным вздохом вздыхает, вздыхает. На быстрине – неподвижно замерли пухлые белые облака, и дождём через них сигает мелкая рыбёшка. А та, что покрупнее, стоит неподвижно у коряг, чуть пошевеливая розоватыми пёрышками плавников, дивясь на золотое, усыпанное разноцветной ракушкой дно Кромы, по которому снуют прозрачно-жёлтые пескарины.
По правому берегу, под ивовыми косицами, – купавки жёлтенькие, и на них – букашки усатые. И в зыби речной плавится-топится предвечерняя заря, гуляет солнышко. Боже ты мой! И счастья иного не надобно... Правда, было это в каком-то давнем-предавнем, неведомом году.
Кинула бабушка пожитки, склонилась, растёрла в ладонях горсть земельки с игинского поля, нечем унять дрожь, мочушки нет, душа с телом расстаётся, и разрыда-алась...
Под кипенными облаками, в надмирной округе, низко над лугами, над полями, над овражистыми урочищами, носились чибисы: «Чьи вы? Чьи вы?». Из-под ног рассыпались крупинками, щёлкали и падали в траву, обожженную войной и жаркой осенью, не ведающие горя кузнечики.
 Наверно, по-настоящему ощутить святость родимых мест, её меру, можно лишь после разлуки, грозившей смертью… И родичи мои, надорвавшие души свои от обречённости жить в неволе, словно воскресли из мёртвых.

Двадцать восьмого октября 1944 года Комиссия при исполкоме Сосковского района Советов депутатов трудящихся Орловской области по расследованию фактов зверств и злодеяний немецко-фашистских властей на временно оккупированной территории Сосковского района, в которую вошли: председатель комиссии Понуровский П.А., Сулоцкой И.К., Соловых Г.Я., Безлюдная В.В.., Меркулова Н.А. (жаль, в документе остались фамилии да инициалы) произвела проверку и расследование зверств немецкой власти над мирными жителями. Я просто не имею права не донести до читателей книги документ, подготовленный этой комиссией.
«Установлено: немецко-фашистские власти оккупировали территорию Сосковского района четвёртого октября 1941 года, и временная оккупация продолжалась до одиннадцатого августа 1943 года.
За указанное время по заданию и приказам немецкого командования, под непосредственным исполнением сельхозкоменданта Темпеля, коварные зверства немецко-фашистских властей характеризуются следующим: только за незначительный промежуток времени с февраля 1942 года по июнь 1942 года немецкими властями было расстреляно и замучено двадцать три члена партии, а всего замучено, казнено и уничтожено сто тридцать четыре человека.
Немецко-фашистское командование, думая ослабить тыл и фронт нашей Родины, поставило цель насильственного угнания советских граждан в немецко-фашистское рабство.
По заданию немецкого командования, под непосредственным руководством немецкого сельхозкоменданта оберлейтенанта Темпеля и лейтенанта Легенза отправлено на каторжные работы в Германию восемьсот семьдесят человек передовой советской молодёжи, главным образом, в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет.
Граждане Сосковского района не желали покидать свой родной край. В июле 1943 года немецкие солдаты приказали комсомольцу Панину Фёдору (1922 г.р.) отправляться на сборный пункт для отправки в Германию. Панин сделал попытку бежать, но немецкие солдаты заметили это и дали очередь из автоматов в спину Панина. Панин был смертельно ранен, но ещё жив. Немцы подошли к нему и зарыли в землю заживо.
Рябининой Д. (двадцать семь лет) также было предложено идти на сборный пункт для отправки в Германию. Рябинина спряталась в подвал. Немцы заметили это, бросили туда гранату, и она погибла от взрыва. Мамонова З. (тридцать два года) категорически отказалась покинуть свой дом и ехать в Германию. Немецкий палач отрубил ей голову. Журавлёву Т. (тридцать шесть лет) за отказ ехать на работу в Германию четвёртого августа 1943 года замучили, исколов штыками грудь и спину.
Настоящий акт представлен Областной комиссии по расследованию злодеяний и привлечению виновных к ответственности за всех граждан Сосковского района казнённых, замученных и угнанных на каторжные работы в немецкое рабство немецко-фашистскими палачами».

Документ этот, по правде говоря, не раскрывает полной картины бедствий, постигших мою несчастную родину за двадцать два месяца оккупации. Его можно дополнять и дополнять.
Например, событием, произошедшим у нас осенью сорок первого. А связано оно с немецким самолётом. При отступлении нашим бойцам посчастливилось подбить обнаглевший, летящий настолько низко, что можно было «снять» из трёхлинейки, фашистский бомбардировщик. Как ни старался он дотянуть до своих, но всё-таки вынужден был сесть на пшеничное поле между селом Кирово и посёлком Степь. Экипаж из четырёх человек пытался слухом прорваться к линии фронта, но передвижение сдерживал раненый пилот. Чуть выше Кирова, у леска, в перестоявших горохах, наши бойцы настигли немецких лётчиков и взяли в плен. Отступавшим, конечно, было не до сбитого самолёта. А для деревенских он – чудо из чудес! Отец мой, мальчишкой, бегал на него смотреть, и показался самолёт ему тот громадным вокзалом.
Хороший крестьянин – мужик практичный. За просто так у него никакая вещь не пропадёт. Пошныряли деревенские в самолёте и обнаружили в баках двести литров керосина. Это ж какое богатство задарма пропадает! Выкачали керосин, растащили его по избам. Нальют его в гильзу от сорокапятки или любой другой патрон, вставят фитилёк – тряпицу хоть бы от той же портянки – какой-никакой, а всё-таки свет.
Вскорости нагрянули немцы. Ясное дело, не могли они не заметить свой сбитый бомбардировщик. Началось дознание, мол, куда подевались четыре пистолета, ящики с патронами, ну, и керосин, конечно. Мужики разводили турусы на колёсах, несли всяческую околесицу, одним словом, мутили воду, водили фрицев за нос. А один из тех пистолетов, обследуя немецкий самолёт, нашли шестидесятилетний дед Фарафон и девятнадцатилетний парень Василий Андрияхин (двоюродный брат моего деда Фрола). Нашли, значит, они тот злосчастный пистолет и спрятали в избе Василия, правильнее сказать, заложили в устье печки кирпичом, замазали глиной.

Война – войной, а у парня в соседней деревушке Дерюгино (чай, не сто вёрст киселя хлебать!) проживала зазноба. Так уж случилось, что понравилась его дроля и местному полицаю. А был тот малый, сказывают, крутой, готовый побрататься ради своего интереса хоть с лешим, хоть с чёртом.
Пришёл Васька к своей любушке по белому лугу, по облитому лунным светом просёлку на свиданье, а соперник про то узнал и зарёй на обратном пути в мелком подлеске подстерёг парня да пугнул из зарослей папоротника: саданул из немецкой десятизарядной винтовки в дремучую сонную тишь, прямо над его головой. Полыхнул, чтобы Ваське неповадно было в их деревню к девчонке ходить.
Как ни суди, ни ряди, молодость – время горячее. Заартачился парень, сердце в огне! Прибежал домой, на Кировский посёлок, разворотил свой схрон, зарядил пистолет патронами от ППШ: «Ну, посмотрим: кто кого! Погодь, милок! Я те покажу козью морду! Я те задам перцу!»
И на следующий вечер, сунув оружие в карман, видать, был не из робкого десятка, упрямо отправился в Дерюгино. Полицай, конечно, его уже поджидал. На подходе к деревне завязалась перестрелка. Полицейский догадался, откуда у Василия может быть пистолет. Мало того – Васькин младший брат, играя со своим сверстником, братом того самого полицейского, с которым у парня была перестрелка, решил похвастаться, какой у него храбрый старший брат – даже оружие имеет.
…Печку раскурочили, Василия и деда Фарафона увезли на допрос в Сосково. Избили их до полусмерти. Вывели на кладбище и заставили рыть себе могилы. Поставили у края. Первого изрешетили деда Фарафона (страху не выдал ничем, лишь задрожали огромные его кулаки да беспощадно ударил свет из его широко раскрытых, устремлённых на ворога глаз). А Василий казни не дождался – тоже слезинки не обронил – негоже перед врагом плакаться! – как настал его смертный черёд, упал в вырытую им яму, замертво. От разрыва сердца. Больное оно у него было, потому в начале войны и не мобилизовали.
 
За время фашистского ига из моего района было угнано в Германию около тысячи трёхсот человек, в основном, молодёжь. На фронтах погибли, сгинули в фашистской неволе сотни жителей моей округи. Лишь по неполным данным погибшими и пропавшими без вести числятся три тысячи шестьсот четырнадцать человек. Немцы уничтожили девятьсот шестьдесят колхозных построек, клубов, изб-читален, шесть больниц и медпунктов, маслозавод, тринадцать школ, две МТС. Крестьянские хозяйства были полностью разорены, не говоря уже о колхозных фермах, с которых фашисты угнали: три тысячи пятьсот девяносто две коровы, пять тысяч пятьсот сорок три овцы, четыре тысячи семьсот девяносто одну лошадь, тысяча девятьсот девяносто шесть свиней, тысяча четыреста семьдесят пять пчелосемей. Уничтожены птицефермы.
Немцы следовали наставлениям своего фюрера Адольфа Гитлера: «Мы обязаны истреблять население – это входит в нашу миссию охраны германского населения. Нам придётся развить технику истребления населения… если я посылаю цвет германской нации в пекло войны, без малейшей жалости, проливая драгоценную немецкую кровь, то, без сомнения, я имею права; уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются, как черви». Ишь ты, чего удумали, чтобы чистенькими остаться, мол, раса у нас низшая!
История человечества знает немало примеров, когда в обычном человеке воспламеняются такие отвага и геройство, о которых он и сам за собой ранее не замечал. Уж так велось исстари: война прочёсывала мужиков частой гребёнкой. В годы Великой Отечественной войны в боях за нашу округу погибло и умерло от ран семьсот солдат и офицеров разных национальностей. Останки их покоятся в пятнадцати братских и воинских захоронениях. Есть такая братская могила и в селе Кирово. В ВМЦ числится она за номером 57-613. Год её создания – 1943-й. Сразу же, как выдворили ворога из округи нашей, оплакали героев – на видном месте, у правления колхоза, захоронили погибших на подступах к селу Кирово, павших за деревушки Игино и Старогнездилово, за посёлки Степь, Облога, Чистое поле.
 
Каждый раз, когда, отправляясь за грибами, пробираюсь по Савину лесу, изрытому вдоль и поперёк траншеями и окопами, обязательно вспоминаются мне дедовы и отцовы рассказы о минувшей войне. Вот и сегодня…
Над ухом на книжной полке неотвязным комаром гундосит будильник. С вечера завела, не хотелось проспать последний сентябрьский денёк. Прихлопываю назойливое чудовище и отряхиваю цветастые картинки утреннего сна, точь-в-точь как у ворот листик за листиком отцовская липа сбрасывает свой последний наряд.
За окошком редеет предрассветный сумрак. Накидываю шаль, выхожу на крыльцо. Солнца ещё не видать. Всё затихло в ожидании появления этого извечного, но каждый раз нового, необычайного чуда.
Сначала, словно пенки «райского» варенья, вскипают, розовятся над Марьиной лощиной края кудлатых облаков. Следом «мяконькие», рыжеватые дымки затепливают по склонам Ревун-оврага полуобнажённый березняк. Потом скирда гречишной соломы посередь игинского поля, проступая сквозь ниспадающие туманцы, набирает цвет и окрашивается в тёмно-красную, ржавую медь. Воздух, настоянный на ароматах палой листвы и зарывшихся в её вороха улежалых антоновских яблок, кажется забористым бабушкиным квасом: и терпкий, и хмельной, и пьёшь – не напьёшься.
Всё отчётливее сквозь редеющую пелену слышатся звуки пробуждающейся деревни: мычит и блеет выпущенное в Сивкин овражек стадо; о чём-то спорят у прудка горластые гусиные табуны; за хутором Степным спозаранку управляется, мурлычет трактор – поднимает зябь; на краю урынка скрипит колодезный журавель; катит вдоль улицы гружёная под завяз переспелыми тыквами телега (сосед перевозит с задворок остатки урожая в теплушку – того гляди, заколупают морозы), а у камней на Талькином омутке пара заливистых пральников колотит, перебирает мотив извечной бабьей песни.
Наконец бело-сахарное солнце выказывается с краюшка Филькина лога, а когда вскарабкивается на чистый небосвод, начинает поспевать – пузатеть и рыжеть, да так, что сомневаешься: а не тыква ли – медовка, забытая беззаботным соседом в огородних бурьянах, выкатилась сама по себе с поля крестьянское в поле небесное?
Прихватив корзину, ныряю в Савин лог, поросший дубом, бересклетом и орешником. Конец сентября – самое время для поздних, осенских, опят. Местные лесок этот недолюбливают – чёрт ноги поломает, ямины да рвы, уже осевшие, заросшие травой, но ещё сохранившиеся, как свидетельство минувшей войны.
Когда-то здесь было поле. В сорок третьем по нему проходила передовая. В августе на подступах к селу разразился танковый бой. Истерзанная земля долго не могла от него опомниться – годами выбаливали раны. После войны никто здесь не пахал, не хватало рук поднимать даже пригодные для сева земли. Сколько пахарей полегло!
Заботливые залётные ветра постарались, и птицы натаскали, принесли и рассеяли по рытвинам, жёлуди, орехи лещинника, семена. Так и возрос на измученном месте мой опёночный лес.
Спускаюсь из оврага в овраг, брожу, присматриваюсь: за семьдесят лет палая листва, суки и ветки, валежник, отмершие травы сгладили развороченные взрывами ямы, но и по наши дни всё ещё различима страшная поступь войны.
Забарабанит дятел о сухую коряжину, а мне пулемётная очередь почудится. Хрустнет сучок, ухнет филин, раздастся выстрел охотника, случайно забредшего в наши глухие края, а передо мной рисуются картины из неведомого мной, но столько раз слышанного от деда-солдата, его военного прошлого.
Давно уже нет старика, и ветеранов Великой Отечественной – пересчитать по пальцам. Но каждый год в последние дни сентября, пробираясь сквозь овраги задичалого Савина леса, нет-нет да вспомню дедовы рассказы о войне. Всё никак не может в моём сердце зарасти забудь-травою память о нём и о таких, как он, простых русских пахарях, сменивших, как только подступился к отчему их порогу лютый ворог, сохи и литовки на винтовки и автоматы.