Век воровать не стану

   В те дальние годы самый ходовой транспорт был – гужевой, то есть в любой конец края, хоть дальний, хоть ближний можно добраться либо пешком, либо на конях. По зиме колхозники ходили обозами в Барнаул. А изба Семёна Петровича аккурат стояла в начале деревни, прямо на большаке. Обозники с дальних колхозов часто останавливались у Сохаревых на ночлег.
   В тот день обоз из Лучевого, гружёный рыбой, притащился уже совсем затемно. Договорились мужики о ночлеге, коней обиходили, упаковывали поклажу в санях, назначили дежурных.
   Вышел к ним батя Сёма, пыхает козьей ножкой и говорит: «Идите ка, мужики, в избу, там хозяйка покормит вас, а я обоз посторожу». Поклонились обозники Семёну Петровичу и пошли вечерять.
   Просыпается ночью старшой, видит, что хозяин лежит на лавке и сторожить обоз не собирается. Испугался, а сказать слово боится, как бы хуже не стало. Кое-как дотерпел до утра. Как петухи запели, вскочил да во двор. Глядь, а там один воз поворошен, вокруг воза ходит чужак, у него на руке, словно дрова, наложено рыбы. Воришка уж весь льдом покрылся, дорогу вокруг воза вытоптал. Ходит, трясётся от мороза, а уйти не может.
   На крыльцо хозяин вышел. Брови от гнева снопом у переносья.
   – Как же ты, подлец, – говорит Семён Петрович, – насмелился на такое? Я обещал сторожить, потому что обозники утомились, им ещё сколько вёрст снег бороздить. А ты, подлец, что делаешь? Меня позоришь?
   Воришка держит рыбу в охапке, а рук разжать не может. Горючими слезами уливается. Всё ходит вокруг саней, остановиться не может.
   – Батя Сёма, – ревмя ревёт преступник, – отпусти ты меня, Христа ради. Обещаю: век воровать не стану. На чужое не гляну. Своё отдам.
   Махнул рукой чертознай, и разжались руки у вора. Посыпалась рыба на снег. Упал преступник на землю, так ноги его одеревенели. А вокруг обознички стоят, хмурятся. От них добра ждать не следовало.
   Через силу подхватился вор и бежать. Спотыкается, падает, поднимается да снова падает. А батя Сёма ему вслед только пальцами шевелит.