Отец Серафим Платинский. О Гоголе и Достоевском

Русская литература.

Неформальная беседа отца Серафима (Роуза), состоявшаяся во время курса лекций «Ново-Валаамской академии» в августе 1979 года.

Отец Серафим говорил по памяти, не прибегая к записям или книгам.

В СЕГОДНЯШНЕЙ БЕСЕДЕ давайте поговорим о двух русских писателях – о Гоголе и Достоевском. В другой лекции можем обсудить других авторов – Пушкина, Тургенева и так далее, – в чьих произведениях можно найти смысл там, где его, возможно, и не ожидали, поскольку в русской литературе глубоко укоренены христианские корни.

Для начала я хотел бы задать вопрос: раз уж мы пытаемся узнать больше о Христианстве, о том, как стать настоящими православными христианами, зачем обращаться к литературе? В литературе нет вероучений, духовных наставлений или цитат из Священного Писания, за исключением случайных упоминаний. В чем смысл литературы? Как мы можем научиться быть христианами через литературу? Есть ли в ней какая-либо польза для нашей христианской жизни?

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, это зависит от автора. Если у вас есть хороший автор, такой как Достоевский или Диккенс, вы можете увидеть, как они описывают человеческую душу, а также усилия человеческой души в различных ситуациях, хороших и плохих. Вы можете соотнести это со своей собственной жизнью.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, чтение произведений таких авторов воспитывает вас. Если вы привыкли находиться в обществе людей, которые просто суетятся, бегают туда-сюда, едят хот-доги и ни о чем особо не думают, вы научитесь у них быть беспечными и не думать ни о чем особо. Но если вы находитесь в компании серьезных людей, то можете научиться быть серьезнее. Чтение великой литературы также может помочь вам обрести трезвый взгляд на жизнь, потому что, читая, вы можете впитать дух книги. Это особенно верно в отношении захватывающего романа: вы погружаетесь в него и начинаете сочувствовать определенным персонажам и так далее.

Из русской литературы можно увидеть, что в России XIX века происходило нечто важное. Западное влияние проникало в страну, подрывая все основы русской христианской цивилизации. Когда русские авторы писали в XIX веке, они действовали под влиянием как западной мысли, так и Православного Христианства. Среди этих писателей есть несколько, наиболее интересных с православной точки зрения.

Одним из них является Николай Гоголь. Он жил очень недолго, с 1809 по 1852 год. К его наиболее важным художественным произведениям относятся пьеса «Ревизор», роман [поэма] «Мертвые души», повесть «Тарас Бульба» и рассказ «Шинель». В последние годы жизни он очень возрос в своей вере. Обычно литературные критики считают этот период его жизни пустой тратой времени; на самом деле, он даже сжег некоторые рукописи своих художественных произведений, чтобы они никогда не были напечатаны. Однако в этот же период он написал книгу-апологию Православного Христианства, Самодержавия и русского образа жизни. Эта книга, называемая «Выбранные места из переписки с друзьями», была написана в 1840-х годах.

Примерно в то же время Гоголь написал «Размышления о Божественной литургии». Эта книга совсем не сложна; в ней мы просто находим верующее сердце, рассуждающее о литургии. Я слышал, как один искушенный критик сказал об этой книге, что она очень наивна, что она не сравнится с «Изъяснением Божественной литургии» Николая Кавасилы и так далее. Но дело не в этом. Цель автора и не состояла в том, чтобы представить глубокое [Богословское] толкование. Если рассматривать это в контексте русских писателей XIX века, то весьма важно, чтобы человек, увлеченный гуманистическими ценностями Запада, вдруг начал прочувствованно познавать Божественную литургию.

Книга «Выбранные места из переписки с друзьями» была опубликована на английском языке. [Перевод Джесси Зельдина, Нэшвилл, Теннесси. Издательство Университета Вандербильта, 1969.] Поскольку она представляла собой апологию православного образа жизни в России XIX века, критики сочли ее реакционной, отсталой и устаревшей. В то время Россия значительно отличалась от западного мира. Хотя западное влияние там присутствовало, оно первоначально распространялось среди очень небольшого числа людей, то есть среди интеллигенции, людей, владевших собственными домами, которые могли путешествовать, ездить в Европу летом или на несколько лет и т. д. Простые люди, напротив, просто жили в соответствии с Православной верой. Среди них были и такие, которые «ели и пили» и не уделял особого внимания Православию, но они не были заинтересованы и в усвоении передовых западных влияний.

Гоголь – один из примеров писателя из интеллигенции, глубоко принявший Христианство. После возрастания в вере он не публиковал больше художественных произведений. Насчет его православной мысли следует прежде всего обратиться к его публицистическим книгам: «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Размышления о Божественной литургии».

Вторым писателем, который в XIX веке столкнулся с западным влиянием и преодолел его, был Федор Достоевский.

Достоевский жил с 1821 по 1881 год. В 1840-х годах, как раз в то время, когда Гоголь возрастал в Христианстве, Достоевский принимал участие в социалистических дискуссионных кружках. Один из таких кружков, называемый Петрашевцы, обсуждал социалистические идеи французского мыслителя Шарля Фурье (1772–1837). Этот кружок не был серьезным революционным. Всякий раз, когда они говорили о [социалистических мечтаниях], они делали это на очень наивном уровне. У них не было никакой организации, никаких мыслей о свержении правительства или захвате власти. У них были лишь идеалистические представления о том, как прекрасно было бы, если бы все жили в мире и согласии, если бы существовало совершенное правительство и никто никого не угнетал; и Фурье, казалось, указывал на это. На самом деле, Фурье был просто распространителем безумных идей, которые очень соответствовали духу времени. Позже он оставил свое интеллектуальное наследие таким людям, как Маркс, который сделал социализм более серьезным, продвигая так называемую научную его форму. Фурье мечтал о рае с фонтанами, где пьют лимонад, и всевозможными подобными образами. Этот дух эгалитаризма и социализма витал в воздухе в России XIX века, проникнув туда из Европы.

Уже во время написания романов Достоевский рассуждал о социалистических идеалах и мечтал о светлом будущем. Но затем его поймали, то есть его группу обнаружила Царская полиция. Они ворвались в здание и арестовали его вместе с другими членами группы, приговорив к смертной казни. Власти полагали, что, казнив их и им подобных, они смогут пресечь революцию в корне. Но у Царя были другие планы. Царь Николай I питал очень отеческое отношение к своим подданным, то есть лично интересовался судьбой каждого из них. Он допустил вынесение смертного приговора, намереваясь не приводить его в исполнение, чтобы его народ, оказавшись перед палачами и узнав о переносе или отмене приговора, одумался и раскаялся. В случае с Достоевским это произвело именно такой эффект. (Я не знаю, чем закончилась судьба остальных.) Будучи еще молодым человеком, лет двадцати с лишним, он пережил ужас, когда на него направили винтовки, и вся его жизнь подошла к концу. Что он сделал? До этого он не особо задумывался о религии. И вдруг ему сообщают, что Царь отменил его казнь и вместо этого сослал на восемь лет в Сибирь.

Достоевский отправился в Сибирь. За эти восемь лет он прожил очень тяжелую жизнь. (В некоторых своих книгах он писал о своей жизни там.) Он и его товарищи по ссылке спали на жестких досках, много людей в комнате, еда была скудной – хотя Александр Солженицын подчеркивает сравнение описаний тюрем Достоевским и его современниками с более поздними описаниями коммунистических тюрем. То, что описывает Достоевский, может показаться нам ужасным, но в свете анализа Солженицына становится очевидно, что тюрьмы Царских времен были довольно «роскошными» по сравнению с коммунистическими. Конечно, Достоевский, будучи представителем низшего сословия, не имел такой комфортной ссылки, как многие представители высшего сословия, которые просто жили как свободные граждане в ссылке. И все же, пережив восемь лет в Сибири в очень тяжелых условиях, он вышел из ссылки православным христианином и верным монархистом. Это указывает на то, что внутри него происходило нечто глубокое. Он переосмыслил все свои представления о Христианстве, о своем пути, о смысле жизни. Это его философская сторона, из которой родились его идеи о «Великом инквизиторе» [вставная новелла (притча) в «Братьях Карамазовых»], о смысле современной истории и так далее. Что касается христианской стороны, следует подчеркнуть, что он прошел через своего рода особое преображение: он обратился в Христианство. Он начал писать рассказы [отличные от тех, что писал до ссылки]. На него оказал большое влияние Чарльз Диккенс, чьи произведения он читал в русском переводе. Почему же Чарльз Диккенс мог повлиять на Достоевского или привлечь его внимание? Он кажется таким далеким. Произведения Достоевского полны ненормальных, бегающих суетно и опровергающих все вокруг. Произведения Диккенса, напротив, состоят из причудливых маленьких историй о причудливых маленьких людях. Что же может быть общего между Диккенсом и Достоевским?

СЛУШАТЕЛЬ: Оба они реалисты. Оба писали о людях так, что их персонажи были очень реальными.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, это была эпоха реализма, середина XIX века. И они писали реалистичные истории о реальных людях, без иллюзий романтизма. Это одно. Что конкретно вы нашли у Диккенса? Да?

СЛУШАТЕЛЬ: Я нахожу там настоящую христианскую этику.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Так! А что это значит, настоящая христианская этика?

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, я думаю, что, как и многие персонажи Диккенса, большинство его героинь и героев – настоящие христиане. Они жили Христианской верой, которая лежит в основе их образа жизни.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Приведите пример.

СЛУШАТЕЛЬ: Маленькая Доррит, девочка, выросшая в тюрьме.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: В чем ее христианская сущность?

СЛУШАТЕЛЬ: Она очень самоотверженна, очень кротка и смиренна. Она любила свою семью и была очень великодушна. Она словно мученица. То есть, она не умерла, но пожертвовала собой и всегда ставила всех остальных на первое место, в то время как сама занимала более низкое положение.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да. Достоевский особенно любил в Диккенсе жалких маленьких персонажей, совершенно брошенных, которым некому помочь.

И поэтому, с этой христианской точки зрения, мы видим, что Достоевский обратился не просто к какой-то идеологии, не просто к монархической идеологии или к Православному Христианству лишь как к философии. Он обратился к христианской любви, к самой идее сострадания бедным, к самопожертвованию. Но как такое может быть у Диккенса, который не был православным? Читая его книги, где вообще можно найти упоминания о Церкви? Он упоминает церкви только тогда, когда кто-то одевается, чтобы пойти на похороны или что-то подобное. Как Диккенса можно считать христианином?

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, он был из христианского общества, хотя оно и было протестантским и находилось в процессе изменений. Христианство по-прежнему составляло основу британского общества, и законы по-прежнему основывались на этом фундаменте. Люди по-прежнему понимали, что правильно, а что неправильно.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, можно сказать, что в интеллектуальном, теоретическом плане Диккенс не слишком много знал [о Христианстве], хотя и написал для своих детей милую книжку под названием «Жизнь Господа нашего». Он мог бы высказать всевозможные заблуждения в христианских догматах, если бы его кто-то побудил, потому что его это не интересовало; это не было частью его жизни. Тем не менее, он глубоко усвоил основное христианское отношение к жизни и морали, а также дух христианской любви. Когда он писал о злых людях, они были явно злыми людьми; а когда писал о добрых, они были совершенно явно добрыми людьми. И были слабые люди со всеми их недостатками. Приземленные описания реальных людей у Диккенса основывались на идее о существовании некоего стандарта добра и зла, основанного на Христианстве, и о том, что существует такое понятие как праведная жизнь – жизнь, угодная Богу, хотя он и не сказал бы об этом такими словами.

Достоевский читал это и чувствовал этот дух. Конечно, сам Достоевский был страстным человеком: он был игроком и постоянно огорчал свою жену. Ездил на немецкие курорты, проигрывал все свои деньги, потом раскаивался, возвращался и кланялся ей – типичная русская драма. [По словам жены Достоевского, Анны, писатель бросил азартные игры после рождения их второй дочери в 1871 году.] Конечно, его книги полны людей, которые восстают друг на друга и бьют друг друга. У Диккенса этого не так много; его книги отражают более спокойный и тихий английский темперамент. И все же в Достоевском мы находим тот же дух основной христианской любви сочувствия к обездоленным и т. д. Достоевский стремился изобразить христианскую жизнь в действии: жизнь, которая демонстрирует определенные христианские качества. Тем самым он пытался противостоять идеям, которые западные люди принесли в Россию. С западной точки зрения, Россия не обладала высокоразвитой культурой. У простых людей было Православное Христианство, славянские тексты и не так уж много другого, то есть у них была религия, но не было целостной философии, объясняющей религию. Русская интеллигенция прекрасно понимала, что такое Православие. В монастырях бывали мирские люди, которых можно было бы привести в пример, но таких было очень мало; и большинство людей принимали Христианство очень упрощенно. Поэтому чужеземной идеологии было довольно легко проникнуть и все разрушить. Это, кстати, показывает всю цель апологетики, которая заключается в том, чтобы выявлять чужеземную мудрость, которая мешает нашему Христианству, и как ей противостоять. Поскольку понимание того, как противостоять чужеземной мудрости, было не слишком распространено, многие люди очень легко обращались к западным представлениям, которые давали совершенно иное видение человека, отвергая неотмирность Христианства и насаждая мирские идеалы.

СЛУШАТЕЛЬ: Но разве в этом не заключается сила Христианства, в том, что люди принимают его в истинном смысле?

ОТЕЦ СЕРАФИМ: На личном уровне, да, это очень хорошо, очень примечательно. Большинство людей не подготовлены к философии, и это тоже очень хорошо. Однако, если в обществе нет группы людей, которые знают об этом, то заражение в конечном итоге достигнет даже этих простых людей. Так, когда пришел коммунизм, он отнял основу жизни у простых людей, и многие стали атеистами. Они больше не знали, что делать, потому что все их общество было расстроено. Христианство больше не принималось как основа. Конечно, многие из простых людей, по милости Божией, находили силу в своей вере, но многие не знали, как реагировать, когда весь их мир перевернулся с ног на голову. Последние утратили свою простоту и превратились в просто промытых мозгами коммунистов. В этом и заключалась главная причина кризиса в России: были отдельные люди, но в обществе не было сильного элемента, который в полной мере осознавал бы, что такое Православие в противовес западным идеям и конфессиям.

Однако были те, кто пытался развить это осознание, например, Иван Киреевский (1806–1856) – великое имя, – который отправился в Европу, изучал философию у Гегеля, Шеллинга и всех великих умов Запада, а затем вернулся только для того, чтобы обнаружить, что его жена знает ответы на множество вопросов, на которые он сам не знал. Это произошло потому, что она знала преподобного Серафима Саровского и посещала старца Филарета Глинского и старца Макария Оптинского. Она сказала мужу, что все, чего он пытался добиться от Запада, у нас уже есть в лице наших святых. Наконец он очнулся и обратился в Православие, а затем написал несколько статей по православной философии жизни. Киреевский жил в одно время с Алексеем Хомяковым (1804–1860), другим философом, интересовавшимся теми же темами. Книга Хомякова «Церковь одна» издана на английском языке. [Уиллитс, Калифорния. Eastern Orthodox Books, 1988.] Есть также одна или две статьи Киреевского на английском языке. Отец Алексий [Янг] уже написал серию статей о Киреевском и сейчас собирает их в книгу, которая очень хороша.

К сожалению, попытка Киреевского представить православную философию жизни как ответ Западу не увенчалась успехом. Он умер слишком молодым, и те, кто пытался продолжить его дело, как Владимир Соловьев (1853–1900), настолько углубились в неправославные идеи, что сбились с пути.

Достоевский понимал необходимость дать православный христианский ответ западной мудрости «лжеименного знания» [1 Тим. 6:19-20], которая придерживается иного представления о том, кто такой человек, какова его судьба, в чем смысл человеческой жизни и как следует думать об обществе и различных классах людей. И поэтому он начал писать свои романы с этой целью.

СЛУШАТЕЛЬ: Разве мы не находим это впервые в «Евгении Онегине» Александра Пушкина (1833)?

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, верно. «Евгений Онегин» был в некотором смысле первым. У Пушкина довольно рано, в 1820-х и 1830-х годах, можно найти поразительные фразы, которые указывают на то, что он понял, что Запад не для России. Это видно в образе Татьяны. Сам Евгений Онегин должен был быть своего рода утонченным западным человеком, приносящим простой русской Татьяне новую западную мудрость. Он такой вежливый и полон западных обычаев, но она в конце концов понимает, что он всего лишь пародия [«Евгений Онегин», XXIV]. Идея в том, что западная культура – это пародия. Она нам не подходит; она не работает в России. Таким образом, еще до Достоевского существовало понимание того, что эти западные обычаи не для России; они ложны. Достоевский был тем, кто наиболее осознанно пытался повысить эту осведомленность посредством своих романов.

Все произведения Достоевского, можно сказать, в некотором роде несовершенны, неполны. Он закончил только первую часть своего последнего великого романа «Братья Карамазовы». Он хотел написать еще две части, но умер, не успев этого сделать. Тем не менее, несколько его книг очень ценны для нас. Из его величайших произведений «Преступление и наказание» было первым опубликованным. О чем была эта книга?

СЛУШАТЕЛЬ: О западной философии сверхчеловека – идея Ницше.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да.

СЛУШАТЕЛЬ: Главного героя звали Раскольников.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Его полное имя – Родион Романович Раскольников. Что это значит?

СЛУШАТЕЛЬ: Романович – от Рима, а Раскольников – от раскола.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, Достоевский прекрасно понимал, что Рим отступил от веры. Поэтому западная мудрость, включая современные концепции, такие как социализм, в конечном итоге восходят к римскому расколу. Отчество Раскольникова, Романович, означает, что он сын Романа – Рима, а это, в свою очередь, означает, что он пытается жить по западным стандартам. Его фамилия, «Раскольников», которая означает раскол, указывает на то, что он впал в раскол, отдалился от своего народа. Многие имена в произведениях Достоевского носят подобный символический характер.

СЛУШАТЕЛЬ: Кроме того, его спасла Соня это от полного имени София.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Верно. А что означает «София»?

СЛУШАТЕЛЬ: Мудрость.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Верно. Ее можно противопоставить главному герою, который должен быть мудрым, но на самом деле ему не хватает мудрости. Вкратце, о чем сюжет?

СЛУШАТЕЛЬ: Ну, он изображает кризис между Россией и Западом. Раскольников переживает этот кризис, потому что пытается быть западным человеком. У него есть идея, почерпнутая из трудов Ницше, что он выше добра и зла, и поэтому он идет и убивает старуху-процентщицу, что значит, что она не должна быть хорошей. И все же он православный, потому что находится в православной культуре – культуре, полностью пронизанной Православием. Его совесть начинает мучить его и это продолжает усиливаться, заставляя его искать покаяние на протяжении всей книги. В книге есть множество других персонажей – рабочие, бедные семьи и так далее, но ключевой момент заключается в том, что западная философия пытается проникнуть в Россию; и что Россия, пытаясь ее принять, заболевает от нее. Единственный способ избежать этого – покаяние. И вот Соня, олицетворяющая истинную мудрость, обретенную в Православии, приходит, чтобы спасти его.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да. Это основная сюжетная линия. Большая часть книги посвящена времени, предшествующему убийству старухи. Он постоянно думает о том, что должен это сделать. По сути, это идея Ницше о том, что если Бога нет, то все дозволено. Эта идея имеет философские и политические формы, которые я сегодня не буду подробно обсуждать; но достаточно сказать, что с христианской точки зрения она ведет людей по [ложному] пути «все дозволено».

И вот Раскольников постоянно думает о Наполеоне. Вот человек, который вышел из толпы, но становится лидером страны. Ему позволено убивать кого угодно, просто потому что он глава страны. Это означает, что должен существовать класс сверхлюдей. Мы можем рассматривать это в свете библейской книги Даниила, где мы видим царства мира сего против Царства Христова. Согласно Царству Христову, мы все должны смириться перед Богом. С другой стороны, согласно философии и власти этого мира, есть люди сильные, и если ты силен, то и имеешь право попирать других. Такова была философия Макиавелли, который говорил, что правительство может все нарушать, пока у правителя есть власть; или Ницше, который говорил, что ты можешь делать все, что хочешь, пока ты один из сверхлюдей.

Раскольников ведет мучительные диалоги сам с собой. Он навещает старуху. Он наблюдает за ее поведением. Он осматривает место, представляя, как будет действовать, куда она ходит, где хранит деньги. Он начинает формировать в своем сознании образ ее как ненавистную, подобную насекомому.

Нехристианские идеи, повлиявшие на Раскольникова, были заимствованы из рационалистических идей, пришедших с Запада. Карл Маркс, опять же, придумал идею, что ты можешь делать все что хочешь, лишь бы захватить власть и прибегнуть к насилию. Суть этой идеи в том, что во время революции или просто когда люди убивают других, это делает их жестокими, и поэтому они могут стать орудиями революции. Другими словами, людей следует использовать, как орудия. Это полная противоположность Христианству.

Однако у Раскольникова есть совесть; он ничего не может с этим поделать. Поэтому он постоянно колеблется. Дрожа, как лист, он спрашивает себя: «Боже! Да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп... Господи, неужели?» [«Преступление и наказание», часть 1, глава 5].

Наконец, он набирается смелости и идет убивать старуху. В последнюю минуту в комнату входит младшая сводная сестра этой женщины.

СЛУШАТЕЛЬ: Он не хотел убивать другую женщину.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, он не хочет ее убивать и сильно расстраивается, но решает, что должен убить и ее. И тут он оказывается в тупике. Он не берет почти никаких денег, только небольшое количество вещей и маленький кошелек. Он впадает в недуг и потрясение и прячет украденное где-то. И тут начинаются его мучения. Если бы он был суперменом, он должен был бы чувствовать себя абсолютно спокойно и хладнокровно. Где были его прежние представления о том, что она всего лишь блоха, вошь? Его позиция заключалась в том, что ей не нужно жить, что он – сверхчеловек, и что он должен подготовиться, получив высшее образование, чтобы помочь западным идеям просветить Россию.

СЛУШАТЕЛЬ: Он также считал, что она, будучи ростовщицей – плохой элемент общества, и что таким образом он совершает доброе дело, убивая ее.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Верно, именно так. Но тем временем его совесть пробуждается, и он не может понять, почему он не обретает покоя. Что-то происходит внутри него, что показывает, что совесть, посеянная Богом и развитая Христианской Церковью, не может быть заглушена.

Затем начинается ужасная дуэль между Раскольниковым и следователем, ведущим дело, Порфирием Петровичем. Раскольников так и не узнает, знает ли Порфирий Петрович о том, что он совершил убийство, подозревает ли он его в этом или подозревает кого-то другого. Если бы у Раскольникова не было живой совести, у него не было бы никаких проблем. В конце концов выясняется, что следователь просто ждал его признания. Наконец, Раскольников спрашивает: «Так... кто же... убил?.. — Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлен вопросом. — Как кто убил?.. — переговорил он, точно не веря ушам своим, — да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с...». [«Преступление и наказание», часть 6, глава 2.]

Порфирий Петрович объясняет, что, хотя он мог бы арестовать Раскольникова прямо сейчас, он хочет, чтобы Раскольников сам явился в участок и признался.

Раскольников чуть не сходит с ума. Что ему делать? Убежать? Тем временем он встречает девушку по имени Соня, проститутку, представительницу низшего слоя общества, якобы вне Христианства и за пределами христианской симпатии. Почему она проститутка? Потому что ей нужно содержать мачеху. Она не хотела быть проституткой; у нее христианская вера. Но ей приходится – это единственный способ заработать деньги. Другими словами, это абсолютно беспомощное, жалкое существо. И именно она спасет этого человека, заблуждающегося под влиянием западных идей. Раскольников начинает с ней разговаривать. Она показывает ему Евангелие, читает отрывки и рассказывает ему об Иисусе Христе.

Постепенно сердце Раскольникова начинает смягчаться. Наконец он признается ей в убийствах и спрашивает: «Ну, что теперь делать?»

«Что делать! — воскликнула она…
— Встань! Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда Бог опять тебе жизни пошлет».

Раскольников спрашивает: «Это ты про каторгу, что ли, Соня?»

«В каторгу с тобой вместе пойду!» – восклицает Соня.

Раскольников недоумевает, как могло случиться, что кто-то так сильно его любит, что едет с ним в каторгу. В конце концов, он настолько сокрушен, что падает ниц на перекрестке, затем идет в участок и признается: «Это я убил тогда старуху-чиновницу и сестру ее». [«Преступление и наказание», часть 6, глава 8.]

Кстати, такое чувство раскаяния очень сильно характерно для русского темперамента. У меня был профессор, Петр Будберг, балтийский барон. Он был русским, православным в душе, но в то же время очень западным человеком. Он преподавал мне китайский язык. Он сочетал свою православную натуру с западной утонченностью и эрудицией, и женился на женщине, которая поощряла это, которая хотела сделать его знаменитым в академическом мире и важным в глазах народа.

Однажды я ужинал с ним, и мы обсуждали Достоевского и Толстого. Он сказал мне, что Достоевский неплох, но Толстой – универсальный художник, более глубокий. Мне пришлось перечитать «Войну и мир», чтобы понять, что он имел в виду, и я нашел ответ. Толстой описывает все разные слои общества очень спокойно и объективно, но у него нет того сердца, которое есть у Достоевского. Когда дело доходит до религии, он высмеивает ее. Он совершенно не понимает мотивов религиозных людей, которые для него всего лишь еще один сегмент общества. Для него религия русского народа – часть человеческой комедии, над которой он возвышается. Достоевский же, напротив, вникал в нее всем сердцем. Он не описывает точно все слои общества, но он описывает христианский элемент во всем, что обсуждает. Поэтому в этом смысле можно сказать, что Толстой – великий гуманист, а Достоевский – христианин, который проникает в суть вещей.

Однако тот самый профессор, который говорил, что Толстой был великим, сказал: «Я понимаю вашу одержимость Достоевским, потому что я тоже иногда думаю, что мне следовало бы спуститься на середину Шаттак-авеню в Беркли, встать на колени и исповедаться перед всеми». На это его жена сказала: «О, Петя, если хочешь, давай». Было очевидно, что она насмехается, но я видел, что он говорил искренне, что в нем было что-то от Достоевского, и все это было сокрыто. Это иллюстрирует конфликт между христианской мудростью, которая существовала в России – которая глубоко проникла в Россию на протяжении целой тысячи лет – и идеями, пришедшими с Запада. Это очень реальный конфликт даже сегодня.

СЛУШАТЕЛЬ: Софья жила ничтожной жизнью, но в сердце своем не была развращена.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да.

СЛУШАТЕЛЬ: И все же она впала в это не столько по собственному выбору, сколько потому, что ее к этому подтолкнули. Раскольников же, напротив, выбрал развращение.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Верно. Что ж, в ее случае дело было в том, что она сохранила свое православие, свое христианство, хотя внешне была грешницей, не могла принимать Причастие и постоянно находилась в состоянии греха. Но он по собственной воле отошел от Христианства.

Чистота Софьи – это, по сути, чистота Христианства. Она знала, что ни на что не годится, что она безнадежный случай из отбросов общества. И все же она сохранила Иисуса Христа, и поэтому смогла проповедовать Евангелие этому утонченному человеку (хотя он не был слишком утонченным, всего лишь студентом с, казалось бы, высокими идеями), и в конце концов растопить его сердце и обратить его в свою веру. Книга заканчивается тем, что Раскольников и Софья отправляются в Сибирь. Достоевский начинает описывать это, а затем говорит, что остальная часть истории – это другая история. Вторая история, как он нам рассказывает – это история обращения и возрождения Раскольникова. Хотя Достоевский не рассказывает нам обо всем, что происходит в Сибири, мы можем увидеть отражение этой истории в самом Достоевском, который отправился в Сибирь и вернулся обращенным человеком.

Как произведение искусства «Преступление и наказание», вероятно, является самым совершенным из всех романов Достоевского. Он завершен в одном томе, и автор не перегибает палку.

Он также написал другие книги, в том числе «Идиот», «Бесы» и «Братья Карамазовы». [Наряду с «Преступлением и наказанием», отец Серафим считал эти романы величайшими произведениями Достоевского. Он советовал своим духовным чадам читать их в порядке написания: «Преступление и наказание» (1866), «Идиот» (1869), «Бесы» (1872) и «Братья Карамазовы» (1880).]

В целом, «Бесы» больше ориентированы на идеологический аспект. В большинстве своем столкновение [между Россией и Западом] рассматривается с негативной стороны. Персонажи, воплощающие западные идеи революции, холодны и расчетливы во многих отношениях. Один из них – Петр Верховенский, молодой человек, пытающийся привлечь людей в свою группу из пяти тайных революционеров. Никто не знает, кто еще в России входит в эти группы, это знает только глава группы. И мы точно не знаем, общается ли Петр с кем-либо еще или нет, или это все его собственная фантазия. Все это секретно: они вас поймают! Вот уж кто расчетливый тип.

А еще есть Шигалев, теоретик, который разработал систему управления человечеством после революции. Он говорит: «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом». [«Бесы», часть 2, глава 7.] Девяносто процентов общества должны быть порабощены оставшимися десятью процентами. Равенство стада должно обеспечиваться методами полицейского государства, государственным терроризмом и уничтожением интеллектуальной, художественной и культурной жизни. По оценкам, на пути к цели придется убить около ста миллионов человек. План логически продуман: очевидно, мы не можем сделать всех счастливыми, но ради счастья немногих мы поработим или уничтожим остальных. Солженицын и другие указывали на сходство между планом Шигалева и тем, что позже произошло в Советском Союзе. Согласно исследованиям Солженицына, за последние шестьдесят лет [коммунистического правления] в России было репрессировано сто миллионов человек. По меньшей мере миллион из них можно напрямую отнести к революции.

СЛУШАТЕЛЬ: Не могли бы вы рассказать, что происходило на Западе с этими тайными обществами? Во время Французской революции они хотели уничтожить треть населения.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Верно, эта идея уже была реализована во Франции. Например, был «Заговор равных» Бабефа (1797), который Наполеон подавил. В то время социалистические идеи уже циркулировали среди теоретиков. Здесь мы видим холодный, рационалистический современный ум, пытающийся достичь счастья, размышляя о нем. Это полная противоположность Христианству.

В произведениях Достоевского много таких людей, объединенных революционными идеями. Достоевский пытается изобразить революционное мышление. Его описания поначалу могут показаться невероятными, но если вы больше знаете о революционных идеях и о том, как они проявлялись в Европе XIX века, вы увидите, что его рассказ на самом деле очень реалистичен. Именно так вели себя некоторые люди, с тем холодным менталитетом, который породил «русскую» революцию.

«Братья Карамазовы», которые, как мы видели, были последней книгой Достоевского и первой в незавершенной трилогии, представляют самые разные идеи. В образе одного из братьев Карамазовых, Ивана, мы находим тот же холодный, расчетливый западный менталитет, о котором мы говорили. А еще есть персонаж низкого типа, сводный брат Смердяков, который слышит, что говорит «великий философ» Иван, а затем идет и воплощает это в жизнь. Иван выдвигает теорию о «Великом инквизиторе» и рассказывает знаменитую историю под этим названием. В произведениях Достоевского часто встречаются образы потусторонних и сверхъестественных сил – образы диавола. Это указывает на то, что Иван находится в контакте с какой-то иной силой, которая внушает ему свои «чудесные» идеи. Он спорит с Алешей, младшим братом, героем романа. Алеша хочет Истинного Христианства и видит, что его братья страдают. У них нет мира, а их отец, Федор – старый негодяй. Иван, не имеющий веры во Христа, не может поверить ничему, что Алеша говорит о Христе. Поэтому он придумывает идею «Великого инквизитора», который должен быть своего рода антихристом, основанным на идеях Римской церкви – то есть на всех ужасных идеях Рима, породивших инквизицию и низведших веру до уровня человеческих расчетов, заменяя Истинное Христианство, сердечное. Иван, через своего персонажа Великого инквизитора, выдвигает революционную идею диктатуры, в которой людям дают хлеба и зрелищ, а может быть, даже и религию, но за этим нет никакой реальности, то есть нет вечной жизни, нет Бога. И людей обманывают, чтобы заставить их замолчать.

СЛУШАТЕЛЬ: Почему некоторые говорят, что книга «Братья Карамазовы» и, наверное, Достоевский в целом – слишком жестоки? Я говорил о Достоевском с некоторыми людьми, которые не являются христианами, и они сказали, что им не нравятся его книги, потому что они слишком жестоки.

ДРУГОЙ СЛУШАТЕЛЬ: Может быть, не жестокий, а просто страстный.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Ну, страстный, да. Но такова жизнь. Можно сказать, что мы очень спокойны и уравновешены по-западному, якобы. Но у персонажей Достоевского те же страсти, что и у нас самих; просто мы не выражаем их так «жестоко», как могли бы делать русские.

СЛУШАТЕЛЬ: В рассказе «Великий инквизитор» присутствует псевдохристианская идея «любви к человечеству», при этом авторы на самом деле не способны свести ее к…

ОТЕЦ СЕРАФИМ: …человеку перед вами. Верно. Именно.

В рассказе Великий инквизитор говорит Христу, что люди никогда не смогут быть по-настоящему свободными, потому что они «малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики». [«Братья Карамазовы», книга 5, глава 5.] Человек по природе своей – бунтарь, говорит он, но бремя свободы слишком тяжело для него. Его это пугает, и он готов отказаться от этого в обмен на хлеб, зрелища и мирскую идеологию или религию. Великий инквизитор понимает, что Христос даровал людям свободу выбора, чтобы они могли любить. Тем не менее, он утверждает, что именно он, а не Христос, по-настоящему любит человечество, потому что он и те, кто с ним, берут на себя бремя свободы, освобождая человечество от этого бремени, и при этом дают людям то, чего они хотят.

СЛУШАТЕЛЬ: Великий инквизитор думал, что любит человечество, но не мог любить ни одного человека.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Верно. И таким образом видно, что Христос – Тот, Кто истинно любит человечество. Христос ничего не отвечает старому инквизитору, а лишь подходит к нему и целует. На этом история заканчивается.

Затем есть Дмитрий Карамазов, старший из братьев. В то время как Иван – холодный, расчетливый, Дмитрий – страстный.

Смердяков, своего рода лакей, слушает, как Иван рассуждает о передовых западных идеях: что Бога нет, а значит, нет добра и зла, и все дозволено. Это, в сочетании с заявлением Ивана о желании видеть отца мертвым, становится толчком для Смердякова к убийству старого Федора Карамазова.

Поначалу никто не знает, кто это сделал, и вся вина ложится на Дмитрия. Дмитрия судят, несправедливо осуждают и отправляют в Сибирь, словно он берет на себя грехи своего отца и семьи.

Тем временем, в романе много религиозных сцен с Алешей, который становится послушником в монастыре, прототипом которого послужила Оптина пустынь. Образ старца Зосимы создан по образу святителя Тихона Задонского, труды которого Достоевский много читал; а также по образу старца Амвросия Оптинского, с которым Достоевский встречался и беседовал во время паломничества в Оптину. Достоевский создал несколько романтизированный образ старца Зосимы. Тем не менее, учитывая, для каких людей он писал, это очень доступный образ, который говорит о том, что мы должны любить всех, прощать всех, отдавать все свое сердце служению Богу и целовать землю из любви, покаяния и благодарности.

СЛУШАТЕЛЬ: Достоевский использовал образ старца Зосимы, чтобы напрямую говорить о Святой Руси.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да. И следующий роман должен был быть о жизни Алеши, когда он наконец отправился в мир. Он был послушником, но ему предстояло отправиться в мир как монаху, чтобы проповедовать Христианство. Книга должна была закончиться смертью Алеши.

Хотя Достоевский не написал книг после «Братьев Карамазовых», его заметки и наброски дают представление о положении дел в России в то время и указывают на то, где кроется ответ. Ответ кроется в Истинном Христианстве, Богобоязненных старцах и людях, повинующихся воле Божьей.

В своем романе «Идиот» Достоевский попытался изобразить человека, живущего жизнью, подобной жизни Христа, которого считают каким-то сумасшедшим, потому что он не живет по мирским расчетам. Этот персонаж, князь Мышкин, окружен людьми, одержимыми страстями, в то время как сам пытается воплотить Христианство в жизнь. Во всех этих книгах снова и снова встречаются отдельные примеры людей, живущих христианской жизнью, с теплой, простой верой в Бога. А это подразумевает проповедь Евангелия и ответ на ложную западную мудрость.

В каком-то смысле Диккенс делал то же самое. Он не осознавал кризиса Запада, но писал простым языком, чтобы тронуть сердца читателей, вдохновить их на доброту и любовь, на сочувствие к тем, кто несчастен. Достоевский поднял этот элемент на новый уровень, на котором Христианская вера изображена во всем своем величии.

Я вспоминаю книги, которые читал в детстве. Я читал Жюля Верна, и он совершенно забыт, не оказав никакого влияния на мою дальнейшую жизнь. В то время было захватывающе читать рассказы Александра Дюма, но и от них ничего не осталось. А Диккенса я помню до сих пор. Я читал Диккенса, когда мне было пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет, и общее впечатление остается очень теплым. Например, рождественское празднование, описанное в «Пиквикских записках». Люди бегали, жарили яблоки и так далее – само ощущение этого теплого, душевного времени года остается со мной. В этом есть что-то, что может помочь христианской жизни, даже если внешне в этом нет ничего особенно христианского. То же самое с Достоевским: если его произведения согревают ваше сердце, то для новообращенного часто полезно читать их вместо множества догматических книг. Эти произведения могут начать ослаблять холодный, западный, расчетливый рационализм, который витает в воздухе и присутствует у всех нас. Он повсюду: вы читаете газеты, смотрите телевизор, и эта холодность прямо перед вами. Достоевский и Диккенс могут стать противоядием от этого. Если вы читаете кого-то вроде Хемингуэя, что это вам дает? Множество холодных, расчетливых людей, застрявших в собственном миру. Вот и все. И вы впадаете в депрессию. Какой в этом смысл? С таким же успехом можно пойти и покончить с собой. И Хемингуэй именно так и поступил. Так что для души я тут ничего не вижу. Может быть, у него есть какие-то трогательные отрывки, я не знаю; я не так много его читал. Но если в чтении литературы нет ничего для души, какого-то теплого чувства, то в этом нет особого смысла, если только это не просто погружение в текст.

СЛУШАТЕЛЬ: Есть ли сейчас другие писатели, которые, возможно, не православные, но хотя бы питают душу?

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Кто-нибудь знает таких писателей?

СЛУШАТЕЛЬ: А как насчет Стейнбека?

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, он сочувствовал людям. Наверное, он пытался по-своему… Я знаю, что Фолкнер пытался вернуться к жизни до современной индустриализации. Он использует символизм, чтобы раскрыть более глубокие вещи, но мы просто не видим там многого [что могло бы вдохновить христиан]. Сегодня почти никто…

СЛУШАТЕЛЬ: А как насчет России? Солженицын.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Ну, конечно, великая русская литература [сегодня] – это Солженицын. Его «ГУЛАГ» – великое произведение, потому что оно основано на реальных событиях и написано с большим чувством. Если вы его прочитаете, вы будете плакать. Его отношение ко всей коммунистической системе – это своего рода горькая ирония, которая на самом деле не гневная. Он выше этого. Он очень ясно показывает, кто такие коммунисты, но в глубине души он относится к этому мирно. Он прошел через это и выжил.

СЛУШАТЕЛЬ: Меня поражает, что опыт Достоевского в ссылке превратил его в христианина.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Ну, единственная причина в том, что его сердце начало меняться, потому что, если бы он пережил все это, просто просчитывая, он бы стал врагом, решил бы свергнуть правительство и присоединиться к партиям, которые уступили место партии Ленина. Либо от его юности осталось достаточно, либо каким-то образом до него начало доходить, что Истинное Христианство – это ответ.

СЛУШАТЕЛЬ: Какие связи были у Достоевского с Гоголем? Я знаю, что некоторые из его ранних рассказов были непосредственно вдохновлены произведениями Гоголя.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Все писатели того времени знали Гоголя. Я не знаю точно, какие контакты были у Достоевского с ним.

СЛУШАТЕЛЬ: Были ли произведения Достоевского переведены на Запад очень рано?

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Несомненно, к 1900 году было переведено довольно много его произведений.

СЛУШАТЕЛЬ: А что насчет России, где то, против чего он писал, [набирало обороты]?

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Все, кто поддерживал либеральные идеи, видели в нем врага номер один. «Он реакционер и монархист, – думали они, – и все, что мы ненавидим, он поддерживает». Они пытались создать дымовую завесу, чтобы избавиться от него, но он, очевидно, задел сердце русского народа. Он писал в газетах и журналах, а также в своем дневнике (опубликованном как «Дневник писателя») о христианской любви к бедным и страдающим. То, что он «поддерживал», шло от сердца, и поэтому оказывало большое влияние на людей. Когда он произнес свою знаменитую Пушкинскую речь в конце жизни, она произвела огромное впечатление. На его похоронах присутствовали тысячи людей. На самом деле, я думаю, что до похорон святого праведного Иоанна Кронштадтского (1908) это были самые масштабные похороны в истории России.

СЛУШАТЕЛЬ: Какова история написания Толстым собственного Евангелия?

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, ну, ему не нравилось Православие. Он романтизировал веру простых людей, но сам был очень сложной личностью. В нем всегда присутствовала некая двойственность. Достоевский был терзаем собственными страстями, но, по крайней мере, он был целеустремленным; он знал, чего хочет, и отдавал этому все свое сердце.

Хотя Толстой был помещиком и аристократом, он ходил в крестьянской одежде. Все это было фальшивкой. Он пытался [быть христианином], но у него не получилось, он не смог это осуществить. Он написал несколько кощунственных произведений против Православия и составил собственное Евангелие. Говорил, что хочет обновить Христианскую веру. Он был отлучен от Церкви, совершенно справедливо, за то, что писал богохульные произведения против Церкви, и Церковь дала понять, что он не православный, что он отлучен от нее. Он посетил Оптину, но спорил со старцем Амвросием о Православной вере. Старец сказал, что Толстой был «очень горд». Это можно сравнить с тем, что тот же Старец сказал о Достоевском: «Это кающийся». [Отец Сергий Четвериков, старец Амвросий Оптинский, с. 213].

Конец Толстого был трагическим. В 1910 году он снова отправился навестить оптинских старцев, но, прибыв в монастырь, не смог заставить себя войти внутрь. Когда об этом узнало оптинское братство, старец Варсонофий был послан к Толстому с целью примирения его с Церковью через таинство исповеди. Вскоре после отъезда из Оптины Толстой заболел пневмонией и остановился на железнодорожной станции. Старец Варсонофий прибыл на станцию и попросил увидеть Толстого, но получил отказ от дочери Толстого. Встреча старца и писателя, которая могла бы привести к возвращению последнего в Церковь, не была воспринята благосклонно членами его семьи и последователями, поскольку она подорвала бы религию «толстовства». Толстой умер несколько дней спустя, так и не увидев Старца. Старец Варсонофий сказал о нем: «Хотя он и Лев был, но не смог разорвать кольцо той цепи, которою сковал его сатана». [Виктор Афанасьев. Старец Варсонофий Оптинский, с. 91.] Его близкие примирились с Церковью.

СЛУШАТЕЛЬ: Возвращаясь к Достоевскому: интересно, что он подхватывал современные идеи и события и комментировал их; например, он комментировал газетные статьи.

ОТЕЦ СЕРАФИМ: Да, он делал то же самое, что позже делал Иван Михайлович Андреев. Как мы писали в «Православном Слове», Андреев читал газетную статью о хладнокровном преступлении, типичном для современности: женщина забила до смерти своего двухмесячного сына [«Православное Слово», № 73 (март-апрель 1977 г.), стр. 102-103.] Андреев приводит это как пример того, как мир «прогрессировал» до этой точки, в которой преобладает дух холодности и отсутствия любви. Каждый злой поступок, который кто-либо из нас совершает словом, делом или мыслью, добавляет в мировую чашу зла. И когда это зло наконец переполняет чашу, женщина убивает своего сына или совершает еще какое-нибудь ужасное деяние. Мы все несем за это ответственность, потому что наше собственное зло усугубляет «космическое зло», которое в конечном итоге убивает людей. Это была насущная тема, которую исследовал Достоевский.