Только ни и только не

ТОЛЬКО «НИ» И ТОЛЬКО «НЕ»


МАЛЕНЬКАЯ ПОВЕСТЬ С ТРЕМЯ ОТСТУПЛЕНИЯМИ



1. Я – КОММЕРСАНТ? 

………..
ПЕРВОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           До сих пор не могу понять, как мы пережили девяностые и остались живы. Сначала не покидало стойкое чувство, что вокруг воцарился сон: стоит лишь проснуться, раскрыть глаза – и наваждение исчезнет, сгинет, как пропадают без следа ночные кошмары с наступлением утра.
           Мне повезло, что в эти годы работал на угольной шахте. Там зарплату платили регулярно. Ежемесячная многократная инфляция оказалась даже на руку. Благодаря ей впервые в жизни купил в кредит цветной телевизор «Электрон» и японский видеомагнитофон «Орион». На размер инфляции соответственно увеличивалась зарплата, поэтому на следующий месяц я полностью погасил кредит, а в обычные времена оплачивал бы его в течение нескольких лет.
           Жене повезло значительно меньше. В научно-исследовательском институте, где она работала, зарплату или не выплачивали вовсе, или выдавали мукой, крупой, а то и консервами. У нас росли две дочери, и их нужно было не только кормить, но и одевать, обувать, заботиться о будущем.
           Вокруг вырастало незнакомое племя в малиновых пиджаках, сорящее долларами направо и налево. Правда, преступные сообщества этих людей регулярно отстреливали какие-то другие банды, одетые в такие же малиновые пиджаки. В Донецк из моей Макеевки невозможно стало ездить без того, чтобы не натолкнуться на очередной труп, а то и несколько сразу. Горели и взрывались «мерседесы» и прочий эксклюзивный автопарк. Что странно: эти бесшабашные когорты, несмотря на непрерывные отстрелы, тут же пополняла жаждущая лёгких денег молодёжь с низкими лбами и тяжёлыми челюстями.
..……..

           – Ты не думал о том, чтобы пойти в коммерцию? – однажды спросила жена, уставшая от борьбы за существование.
           – Какой же из меня коммерсант? – усмехнулся я. – Да и ты тоже не очень похожа на бизнес-леди.
           Научно-исследовательский институт, где жена трудилась в одном из основных отделов, практически перестал работать. Невостребованных сотрудников отправили в бесплатные отпуска. Тёща нам из села регулярно присылала выращенную на своём огороде картошку, да я получал на шахте небольшую зарплату – вот на эти доходы и жили. В семье подрастали две девочки – они тоже хотели вкусно есть и хорошо одеваться.
           Вот Лида и решила помочь нам всем выжить. Она поехала в Киев, к сестре Наташе, и они вдвоём набрали на оптовом рынке разной женской одежды – «тряпок», как они её называли.
           Сестра пробовала продавать купленное на одном из киевских рынков, и в этом занятии её успехи оказались минимальными: едва-едва сводила дебет с кредитом.   
           «Успехи» Лиды оказались ещё хуже. На макеевском городском рынке, называемом в народе «Красный базар», такие же бедные женщины разрешили жене стать на одно из свободных мест за пределами основной территории, на стихийной «тряпичной» барахолке, расположенной на склоне, где внизу текла грязная речушка по щиколотку глубиной. Чтобы рекламировать товар, Лида вешала его на руки, распростёртые горизонтально над землёй. Больше трёх часов в таком положении выстоять не получалось – руки немели до того, что после возвращения домой их приходилось долго приводить в порядок. К тому же на дворе стояла глубокая осень, холодная и дождливая.
           В том памятном разговоре я сказал Лиде, что о коммерции не имел никакого представления.
           – Научишься, – убеждённо заявила жена. – Вот Паша Таганцев, друг твой, пошёл в бизнес, и в семье у него всё наладилось.
           Я знал, что Паша месяца два назад ушёл работать к нашему общему товарищу Коле Потапову. О Коле ходили слухи, что он стал крупным фирмачом. И всё же: бросить шахту, дававшую небольшой, но всё же постоянный доход, казалось немыслимой глупостью.
           Однако сама фортуна подталкивала к судьбоносному решению. В мае абсолютно неожиданно наш директор перестал выходить на работу. Что с ним случилось, никто не знал. Шушукались: «Неужели "наш" запил?» Стало понятно, что марксистская наука неправа, и личность в угольной промышленности всё-таки значила немало: предприятие в отсутствие его главы стало стремительно лететь под откос. Руководство «Макеевугля» приняло нестандартное решение: соединить нашу шахту с соседней, причём соседи становились главным, базовым предприятием, а мы – всего лишь технической единицей в составе шахтоуправления.
           Меня не сократили, только лишили должности начальника отдела организации труда и заработной платы, так как в едином предприятии мог числиться только один начальник. И он появился – зашёл в мой бывший кабинет и сходу начал руководить. Мужчина средних лет на первый взгляд казался серьёзным и компетентным, к тому же обладал пронзительным взглядом. Однако первое же начисление заработной платы показало, что новый шеф отдела – безбашенный пьяница. Самое ужасное – этот человек
всех своих сотрудников заставлял пить водку в рабочее время. И вот однажды я заявился домой пьяный вдрызг, потом – второй раз и третий. Стало ясно, что в этом коллективе мне не выжить. Тогда-то жена и предложила бросить всё и уйти в коммерцию.
           – Не хватало ещё, чтобы ты спился на старости лет, – заявила она, критически оглядывая меня.
           Ей почему-то казалось, что старость наступает в возрасте сорока лет.
           – Вот что годы и бедность делают с людьми, – говорила она, оглядывая себя в круглом зеркале, висевшем в коридоре. 
           Я посмотрел на жену и отметил только, что женщина она видная, не худышка, вполне ещё миловидная, о чём и сообщил ей, предварительно чмокнув в соблазнительную шейку.
           – Да? – меланхолически ответила Лида и вздохнула. – Знал бы ты, чего мне стоит поддерживать себя в достойном виде. Так ты идёшь к Потапову, или нет, алкоголик несчастный?


2. «ДЫРЯВАЯ» ФИРМА

           К студенческому другу я отправился уже на следующий день. Его теперь называли не Колей, а Николаем Фёдоровичем, о чём новоявленный «Президент фирмы» тут же сообщил, наклонившись ко мне и виновато улыбаясь.
           – Знаешь, нужно поддерживать своё реноме, а в подчинённых – уважение и почтение.
           Очень быстро стало понятно, что дела фирмы с каждым днём идут всё хуже. Однако, несмотря на неутешительный бухгалтерский баланс, Коля решил выйти из положения за счёт  продажи автомобиля «Рено» на подведомственном автосалоне, а  вырученные средства вложить в аренду части первого этажа многоэтажного дома в центре Донецка, где предполагался офис; сделать там евроремонт и переместить коллектив фирмы в заново обустроенные кабинеты. Руководить работами по ремонту Коля назначил меня, для чего выпустил приказ, в котором я объявлялся «Помощником Президента по экономическим вопросам». На шахте я написал заявление с просьбой предоставить мне очередной оплачиваемый отпуск, а также добавить к нему все оставшиеся дни, не использованные в прежние годы. Таким образом, набежало почти шестьдесят дней.
           На фирме я развил бурную деятельность, предпринял всё возможное и невозможное, и через два месяца коллектив переехал на новое место.
           Полный радужных надежд, я написал заявление об увольнении с шахты по собственному желанию. Новый директор шахтоуправления, Евгений Яковлевич Кныш, крепыш с багровым лицом гипертоника, спросил:
           – Ты хорошо подумал?
           – Конечно, – заявил я весело и показал свою новенькую визитную карточку.
           На ней красовалась моя должность на фирме: «Помощник Президента по экономическим вопросам». Евгений Яковлевич взял её в руки, прочёл и хмыкнул.
           – Помощник Президента? Ишь ты. Что ж, давай, дерзай, помощник.
           И быстрым росчерком пера подписал заявление.
           – Ну, что стоишь? – ухмыльнулся он. – Иди, будущий «олигарх».
           И всё же дела фирмы даже в новом помещении, под яркой завлекательной вывеской, лучше идти не стали. Довольно поздно пришло понимание, что Коля, к сожалению, не обладал талантом коммерсанта, хотя и успел отработать на фирме четыре года. 
           Следующие полгода запомнились моей семье как самые голодные за всю прожитую жизнь. Супруга уже проклинала себя за настойчивость: теперь муж приносил домой настолько мизерную зарплату, что Лида чуть не плакала.
           – Господи, да что же это такое? – шептала она горько. – Что же это за фирма такая дырявая?


3. «КРЕМЛЁВСКАЯ ТАБЛЕТКА»

           К весне жить стало немного легче.
           – Поедешь на телевидение, – однажды сказал Коля. – Спросишь Сергея Ивановского. Скажешь, что от меня. Отвезёшь ему договор. Он знает.
           Ивановский, среднего роста, сухой и нервный, хмыкнул:
           – Таблетка? Не понимаю.
           Затем увидел сумму оплаты, поставленную внизу бумаги, и вздохнул:
           – А впрочем…
           Через неделю Саша Салтыков, новый сотрудник фирмы, медлительный и немного ироничный, зашёл в мой кабинет.
           – Включай телевизор. Наших показывают.
           Поначалу я ничего не понял. Два взрослых мужика, в том числе Коля, а также его знакомый коммерсант из Дзержинска, хамоватый тип Валера Повиликин, слушали двоих неизвестных мне людей. Ведущий передачи, уже знакомый мне Сергей Ивановский, представил их как учёных из Сибири, из Томска. Один из них вертел в руках какой-то маленький цилиндрик, отдалённо напоминающий револьверную пулю, и называл его почему-то «кремлёвской таблеткой». Причём Коля с голубого телеэкрана стал утверждать на полном серьёзе, что он и его фирма являются исключительными представителями лаборатории из Томска во всём Донбассе и даже во всей стране.

……………
ВТОРОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           «Кремлёвской таблеткой» называют «Автономный электрический стимулятор желудочно-кишечного тракта (АЭС ЖКТ)», представляющий из себя небольшую капсулу, состоящую из двух полусфер, выполняющих функцию электродов, и изолирующей втулки. Во внутренней части размещается микроблок, служащий источником питания, то есть своеобразной батарейкой. При контакте со слизистой, а особенно с кислой средой желудка, в капсуле происходит смыкание электрический цепи, и каждые последующие четыре секунды вырабатывается слабый ток частотой немногим более тридцати герц.
           Радиокапсула – продукт разработок восьмидесятых годов двадцатого века Томского мединститута и НИИПП Института автоматических систем управления и радиоэлектроники.
           АЭС ЖКТ экспонировался на различных выставках, включая международные. В 1987 году на ВДНХ СССР продукция завоевала семь медалей различного достоинства, а в 1995-м на выставке «Транссибэкспо-95» – одну золотую медаль.
           В круг лиц, коим рекомендовалось применение «кремлёвской таблетки», входили больные с нарушениями мозгового кровообращения, патологиями эндокринной системы и ЖКТ, страдающие от кожных, сердечно-сосудистых, мочеполовых, аллергических и ЛОР-заболеваний. Её назначали для борьбы со стрессом, в целях поднятия иммунитета и общего тонуса. Препарат даже мог стать безмедикаментозной альтернативой допингу у спортсменов.
           Женщинам находчивые деловые люди предлагали возможность повернуть время вспять. Реклама давала громкие обещания, предлагая дамам за 30 принимать препарат для профилактики, а сорокалетним – с целью продлить молодость.
           Доверчивым потребителям шёпотом сообщалось, что капсула разработана на базе секретной лаборатории СССР для лечения членов Политбюро. Своим неофициальным названием препарат как раз и обязан легенде о принадлежности к элите Кремля. Впрочем, академик РАМН, известный советский и российский кардиолог Евгений Иванович Чазов, которому часто доводилось лечить членов Политбюро, рассказал в интервью газете «Известия», что он ничего не может сказать о «кремлёвской таблетке» и своим пациентам её не назначал. А услышав о том, что препарат способен омолодить организм, предложил интервьюеру написать, что «академик Чазов громко смеялся».   
………………..
               
           В общем, распространять чудо-таблетку Николай Фёдорович поручил мне и вице-президенту фирмы Вячеславу Михайловичу Кулишу. Нам выделили отдельный кабинет. Потапов привёл какого-то врача с испитым лицом. Тот обязан был глубокомысленно кивать, подтверждая исключительно полезные медикаментозные свойства капсулы. Цену назначили серьёзную – шестьдесят долларов за штуку в местных дензнаках по текущему курсу. 
           Народ повалил. Образовалась огромная очередь. Люди записывались на несколько дней вперёд.
           Однажды на моём стационарном телефоне раздался звонок. Я поднял трубку. Незнакомый мужской голос потребовал Колю.
           – Его нет на месте, – ответил я.               
           – А ты кто? – угрожающе загудел голос.
           Я ответил.          
           – Что? – засмеялся мужчина. – Помощник президента? Какого президента? Это Коля-то – президент? Не знал, не знал. Ты лучше скажи: это ваша контора продаёт «кремлёвскую таблетку»?
           – Да, наша фирма, – вежливо отвечал я.
           Нам вообще предписывалось быть предельно вежливыми с клиентами или теми, кто мог ими стать в будущем.
           – Да хрен с ней, с вашей фирмой, – вздохнул мужчина на том конце провода. – Ты лучше скажи честно: что с Колей? Он что, заболел?
           – Да нет, он здоров.
           – А какого же рожна он продаёт эту чёртову таблетку?
           Я не отвечал. Да и не потребовалось: в трубке уже звучали короткие гудки.
           Впрочем, продажа двигалась успешно. Зарплата выросла, фирма даже выдала премию за хорошую работу. Жена повеселела.


4. ДИРЕКТРИСА И ДОКТОР

           Помню один случай. Пришла за «таблеткой» полная женщина на пределе зрелости и представилась директрисой одной из донецких школ. Приобрела наш товар и вдруг начала рассказывать о пользе уринотерапии. Вячеслав Михайлович с подозрением посмотрел на покупательницу:
           – Уважаемая, прошу Вас, не мешайте работать. У Вас всё? Или возьмёте ещё один препарат?
           – Нет, нет, – отмахнулась директриса. – У меня вопрос к врачу. Не может ли он меня осмотреть?
           – А что у Вас? – встрепенулся до этого мирно дремавший эскулап.
           – Ой, доктор! – всплеснула руками женщина. – И здесь болит, и здесь.
           Она показывала то на спину, то на живот.
           Нужно сказать, что Коля отвёл доктору отдельное помещение именно для того, чтобы тот вёл приём потенциальных покупателей, страдающих от болезней, но ещё не решивших, приобретать стимулятор или ещё погодить. В таких случаях медику предписывалось убедить их в правильности выбора и высокой эффективности изделия, а заодно рассказать, как правильно принимать чудо-таблетку.
           Вячеслав Михайлович проводил доктора и его пациентку оценивающим взглядом.
           – Ох, не нравится мне это.
           Из смотровой доктор и директриса вышли через полчаса. Их глаза подозрительно
блестели. Врач долго томным взглядом провожал повеселевшую пациентку, на ходу поправлявшую сбившуюся причёску.    
           – Всё! – вдруг стукнул кулаком по столу Кулиш.
           – Всё! – ещё громче возвестил он снова и ушёл.
           На ступеньках Вячеслав Михайлович долго курил и чертыхался.
           На следующий день доктор не появился. Больше я его никогда не видел.


5. У ЗЕРКАЛЬНОЙ СТЕНЫ

           Прошло несколько недель. Однажды утром, проходя к себе в кабинет, Коля подозвал:
           – Влад, зайди ко мне.
           Коля сел на своё место за огромным столом и осмотрел своё отражение. Всю противоположную стену кабинета занимали зеркала от пола до потолка. Помню, с каким трудом я нашёл три экземпляра такого размера. Коля тогда сказал, глядя, как рабочие крепят их к стене и соединяют между собой:
           – Знаешь, а я и не надеялся, что ты выполнишь мою просьбу. Я же попросил так просто, ради шутки.
           – Так что? – встрепенулся я. – Не нравится?
           – Очень даже нравится. Одно смущает.
           – Что же?
           – Смотришь на себя и видишь, как быстро стареешь.
           Теперь он тоже оценивающе оглядел себя, пригладил волосы и сказал:
           – Нужно посетить Днепропетровск. Поедете вместе с Сашей Салтыковым.
           – Надолго? – только и спросил я.
           – На два или три дня. Это как пойдёт. Почему не спрашиваешь, зачем?
           – К Паше?
           – К нему, – подтвердил Потапов. – Я созвонился, и он пообещал взять несколько упаковок таблеток на реализацию. Кстати, он попросил, чтобы приехал именно ты.   
           – Понятно, – кивнул я. – Студенческое братство. Гитара, песни.
           – Не знаю. Он теперь подполковник и служит в областном УВД в должности заместителя начальника по кадрам.
           Коля произнёс это с некоторым пафосом. Ему нравилось, когда студенческие друзья делали успешную карьеру.
           – Выезжаете завтра утром, – продолжил Потапов. – Лиде от меня привет.


6. КАК ВАС ПРЕДСТАВИТЬ?

           Колчев на «Ладе-восьмёрке», принадлежавшей фирме, наутро подкатил к подъезду девятиэтажки, где жили мы с женой.
           Ехали долго. Не помню точно, о чём говорили в пути, но постоянно, рефреном после любого отрезка вербального общения, Саша твердил:
           – Душа горит. Хочется «оторваться».
           Коля дал нам немного денег – что-то вроде суточных, и эти купюры поручил лично мне:
           – Ты там следи за ситуацией. Саша парень шустрый. Знаю я его, бродягу.
           Впрочем, Потапов к Саше относился хорошо, даже, можно сказать, с некоторой нежностью.
           В Днепропетровске прежде я побывал лишь однажды, совсем недавно, месяца три назад, ранней весной. Впечатление город оставил противоречивое. Слякоть, остатки серого снега на плохо убранных улицах, и всё это на фоне старинных зданий, впрочем, тоже довольно плохо содержавшихся. Облезшая краска, обвалившаяся штукатурка. На улицах приходилось то и дело объезжать глубокие выбоины в асфальте, и даже настоящие ямы.
           Теперь, в расцвете лета, город показался чуть более ухоженным, но асфальт по-прежнему «приветствовал» нас неровностями и даже поперечными канавами.
           По просьбе Салтыкова заехали на какой-то рынок, свинины купили для шашлыка, прочую закуску, ну и, конечно, горячительное.
           – Бери самое дорогое, – подталкивал меня Саша. – «Финляндию». Не одну бутылку, а две, нет – три! Да не жмись ты, а то Павел Иванович подумает, что мы какие-то голодранцы.
           Я не успел и глазом моргнуть, как всё заднее сиденье «Лады» оказалось под самое окно загружено закусками и напитками.
           – Да что ты эти бумажки считаешь! – чуть не стонал Салтыков. – Коля не зря же их нам дал. Он понимает, что главное для подписания контракта – блеф! Вторая сторона должна понимать, что мы серьёзная фирма, а не фуфло какое-нибудь.
           Я действительно вёз с собой какие-то бумаги. У Паши имелась на примете фирма-прокладка, и через неё он пообещал прокрутить вырученные за «таблетки» деньги, поэтому скрепя сердце пришлось выполнять все Сашины «хотелки».
           – Да, оторвёмся на славу, – заметил Салтыков, глядя на гору снеди в машине.
           Обычно так смотрят на пищу оголодавшие после неурожая крестьяне. Да мы, собственно, именно таковыми и являлись.
           Долго петляли, чтобы добраться до искомой цели. В центре  Днепропетровска движение сплошь одностороннее, поэтому, чтобы попасть на соседнюю улицу, требовалось проехать чуть ли не полгорода. 
           Наконец остановились у большого, плохо покрашенного здания, причём краску наложили даже на те места, где штукатурка облупилась большими кусками с рваными краями, и под ней, словно кости скелета, проступала кирпичная кладка. У парадного входа красовалась большая вывеска, объяснявшая, что здесь находилось Управление внутренних дел Днепропетровской области.
           Я зашёл в вестибюль и заглянул в окошко на посту.
           – Мне нужен подполковник Пчёлкин.
           – По какому делу? – строго спросила дородная дама в форме сержанта милиции.
           – По личному.
           – Как Вас представить?
           – Скажите, что его ожидает Владислав Николаевич Арефьев.
           Женщина критически оглядела меня и стала звонить. При этом бормотала:
           – Арефьев… Скажите пожалуйста, какая птица. Будто все в мире должны знать эту фамилию.
           Услышав ответ подполковника, сержант оторопела, оглядела меня, но всё же заставила себя улыбнуться:
           – Павел Иванович сейчас выйдет. Он что, Ваш родственник?
           – А что такое?
           – Он закричал в трубку: «Бегу!»
           Вместо ответа я лишь развёл руками:
           – Кто бы мог подумать!


7. ДАЧА
               
           Паша изменился мало, разве что чуть поправился. Поначалу развёл широко руки, чтобы обняться, но оглянулся, обвёл взглядом окна здания, где работал, и только пожал мне руку. На новом, с иголочки, кителе, красовались погоны подполковника.
           – Влад, как я рад тебя видеть, – начал Пчёлкин, потом заметил Колчева, стоящего рядом со мной, кивком спросил, мол, кто это.
           – Знакомься, Павел Иванович, – представил Сашу. – Александр Салтыков, сотрудник нашей фирмы. Наш человек, – добавил я.
           – Понял, – улыбнулся Паша. – Сделаем так: я сажусь в свою машину, а вы едете за мной.
           – Далеко? – спросил Саша.
           – Не очень. У меня за Днепром дача. Там и займёмся подписанием документов. Я поеду первым, а вы – за мной. Не отставайте.
           И Паша весело рассмеялся.
           «Фиат» Пчёлкина ловко маневрировал: ехал то направо, то налево, то словно бы возвращался назад. Мы еле успевали за ним. Я пытался запомнить дорогу, но из этого ничего не вышло.
           – Чёрт бы побрал этот Днепропетровск, – сцепив зубы шептал Салтыков, пытаясь не терять «фиат» из виду. – Никогда больше не приеду сюда. Даже под пыткой.
           Наконец выехали на мост через Днепр и через некоторое время свернули влево, на пустынную дорогу, петлявшую вдоль берега неширокой речки. Затем асфальт закончился, потянулись одноэтажные дома, а за ними – дачи. «Фиат» вскоре остановился, Паша вышел, подождал, пока мы с Сашей выйдем из машины, и указал на двухэтажный дом под острой двухскатной крышей.
           – Вот мы и приехали, – сказал Пчёлкин, снимая китель и вытирая вспотевший лоб. – Прошу за мной. Синоптики обещали дождь, поэтому я решил расположиться в доме.
           – Павел Иванович, – спросил Саша несмело, – а у нас мясо для шашлыков. В доме их не жарят. Что же нам делать?
           Паша улыбнулся:
           – После звонка Коли я тоже запасся мясом для шашлыков. И не только им. Жарить, конечно, будем во дворе. У меня над мангалом навес.
           Мы вынесли из машины всё, что купили и, вслед за хозяином дачи, подошли к дому, явно ещё не достроенному и снаружи не отделанному. На втором этаже, из треугольника крыши, выступал балкон, пока не имевший поручней. Первый этаж сложен из кирпича, второй – из древесины.
           Внутрь вёл недлинный коридор, отделанный деревянными рейками, скрытыми лаком, а за ним открылась просторная комната, оклеенная светлыми обоями. Посредине стоял лакированный стол светлого дерева и немалого размера. По обе стороны от него расположились лавки, тоже деревянные, светлые и лакированные.
           Привлекла внимание гитара, висевшая на глухой стене, не новая, а даже, можно сказать, потёртая. Лак в некоторых местах потускнел или стёрся – не разобрать.
           – Та самая? – спросил я.
           – Да, Влад, – ответил Паша.
           Он как-то виновато улыбнулся, кашлянул и сказал:
           – Время идёт. Нужно заняться шашлыками.


8. КАК БУДТО ГОДЫ ИСПАРИЛИСЬ

           – Шашлыками займусь я, – сообщил Саша. – У нас есть всё: томатный сок, лук. Нет только шампуров. 
           – Пусть ваше мясо пока маринуется в соке, – решил Пчёлкин. – А жарить начнём свинину, что я замариновал вчера.
           Пока мужчины занимались шашлыками, я сервировал стол.
           Салаты, шпроты, прочая закуска, тарелки, вилки и ложки, предварительно выставленные Пашей на стоящий рядом комод на три персоны, не смогли отвлечь меня от висящей на стене старой гитары. Она казалась неким символом, приветом из прошлого.
           – А вот и шашлыки, – возвестил Саша.
           Они с Пашей несли две миски огромных размеров, с горкой наполненные ещё дымящимися кусками остро пахнущего мяса.
           «Банковать» решил Саша. Он разлил «Финляндию» по рюмкам и попытался сказать первый тост, но Пчёлкин жестом попросил его сесть, встал и сказал:
           – На правах хозяина моего скромного, ещё пока недостроенного жилища, хочу поднять этот небольшой сосуд, наполненный доверху, – Паша оглядел рюмку в своей руке, – за вас, дорогие гости. Я вообще-то не очень большой специалист по тостам: выучился уже здесь, в Днепропетровске, но сейчас мне особенно приятно встречать тебя, Владик, моего товарища студенческих лет, и тебя, Саша.
           Он помолчал и добавил:
           – Ты не представляешь, Влад, как я рад тебя видеть. Прошедшие годы словно испарились, и мы снова сидим в общежитии, в комнате номер четыреста четырнадцать, а рядом все мои студенческие друзья. Хочу выпить, Влад, за нашу единственную на свете юность, за студенческое братство. Я так по нему скучаю. За тебя, Влад. За тебя, Саша.
           За первым тостом последовали второй и третий – уже с нашей стороны.
           Саша спросил:
           – Павел Иванович, а где же хозяйка этого дворца? Владик сказал, что Вы женаты.
           Пчёлкин вздохнул.
           – Больная для меня тема. Она аллергик на пыльцу амброзии. По-настоящему задыхается. Я это наблюдал. Страшное зрелище. Человек мучается, словно бы умирает на твоих глазах. В августе и сентябре, когда нужно убирать урожай, она сидит дома. Но супруга знает о вашем приезде и передаёт привет.
           Саша покраснел, ощутив бестактность своего вопроса, вздохнул и впредь решил больше молчать и меньше говорить.
           – Отличные шашлыки, – прервал я затянувшуюся паузу.
         

9. "ГОВОРИТ СТАРУХА ДЕДУ"
          
           Наконец наступило время спросить о том, что интересовало уже давно:
           – Паша, я не могу успокоиться. На стене висит гитара. Не под неё ли ты пел свои знаменитые песни?
           – Знаменитые? – переспросил Паша. – Чем же они так знамениты? И кто их такими назвал?
           – Ну, как же? – воскликнул я. – Да все так называли, и я в том числе. Их распевал весь наш поток.
           – Ну и какие же? – усмехнулся Пчёлкин.
           Я заметил, с каким удивлением, но и с любовью он окинул взглядом инструмент. 
           – Да все, – пожал я плечами. – Особенно общезвестную «Бабка дай, дай на полбанки, дай же, старая, на пузырёк» или вот эту: «Говорит старуха деду»...
           – Как интересно! – всё-таки решил вмешаться в разговор Саша Салтыков. – Я эти песни не слышал.       
           – Паша, – я повернулся и заглянул Пчёлкину в глаза, ожидая увидеть тот огонёк, что прежде горел в них. – Вспомни: ты исполнял не только этот фольклор, пусть и замечательный, но и Высоцкого. Ты и сейчас любишь его песни?
           Огонёк пока отсутствовал.
           – Не знаю, – качнул головой Пчёлкин. – Скорее, пожалуй, да, но… Просто сейчас много всего нового появилось… Да мне и не до песен, если честно. Жизнь сложная стала. Будни. Вот вы приехали, и для меня сегодня праздник.
           – Так в чём дело? – настаивал я. – Давай ради такого, по твоим словам, праздника, обнови гитару, вспомни былое. А, Паша? Саша, ну скажи, поддержи меня.
           Саша явно осовел. Кивал, улыбался.
           Пчёлкин встал, осторожно снял гитару со стены, сел и, наклонив голову, провёл по струнам.
           – Не настроены, – вздохнул он и стал каждую струну то подтягивать, то отпускать, одновременно улавливая её звучание.
           Я прикрыл глаза и вспомнил, как за столом в нашей компании Паша, молодой и серьёзный, брал гитару в руки и, озорно глядя на нас, юных студентов-балбесов, начинал петь.

Говорит старуха деду:
«Дед, купи ты мне "Победу".
А не купишь мне "Победу",
Я уйду к другому деду».

           После небольшой паузы он ударял по струнам и, улыбаясь, громко отчеканивал припев:

Бабка: дай,
дай на полбанки,
дай же, старая,
на "пузырёк"!   

           Я отогнал от себя наваждение, вернулся в настоящее и увидел, что Паша оглядел деку, положил на неё руку и взглянул на меня.
           – Вспомним прошлое?
           Я натужно улыбнулся, ожидая услышать тот же репертуар, но ошибся.


10. СТРЕЛЫ СЛОМАНЫ

           – У нас концерт? – вдруг заговорил Салтыков.
           Он опёрся локтями о столешницу, с трудом поднял опущенную голову и подпёр её кулаками 
           – Самодеятельность?
           – Саша, не мешай, – отмахнулся я, – дай послушать. Павел Иванович в студенческие годы прекрасно исполнял частушки, и не только.
           – Сегодня будет «не только», – пообещал Пчёлкин.
           Он прошёлся по струнам круговым движением пальцев и сказал:
           – Я только недавно её услышал. Меня как током ударило. Редкая песня. Грустная. На людях ещё не исполнял. Это, так сказать, дебют.               
           Лицо Паши внезапно стало серьёзным. Он провёл правой рукой по лбу, словно смахивая выступивший пот, хотя лоб оставался сухим, потом всей пятернёй ещё раз провёл вкруговую по струнам, закрыл глаза, потом открыл их, посмотрел сначала на меня, потом куда-то в сторону, и сказал:
           – Ты просил Высоцкого. Это он и есть.
           Огонёк горел.
          
Истома ящерицей ползает в костях,
И сердце с трезвой головой не на ножах,
И не захватывает дух на скоростях,
Не холодеет кровь на виражах…

           Паша не стал копировать голос автора, известный своей узнаваемой хрипотцой, а просто громко и членораздельно произносил слова, не скрывая странной грусти, заложенной в тексте.
           Сашины глаза стали проясняться. Он смотрел на Пчёлкина с искренним удивлением.
           – Да что же у вас за таланты в этом политехе? Каждый чем-то зна…
           – Тише, – шикнул я. – Не мешай слушать.   
           Паша тем временем продолжал. Он пел, не обращая на нас внимания:
 
И не прихватывает горло от любви,
И нервы больше не внатяжку: хочешь – рви,
Провисли нервы, как верёвки от белья,
И не волнует, кто кого – он или я.

           Подняв голову, Паша смотрел поочерёдно нам в глаза, хотя чувствовалось, что едва ли видел. Голос его дрогнул:
 
Я на коне, толкани – я с коня.
Только «не», только «ни» у меня.
 
           Окончив припев, стал петь громче, при этом смотрел куда-то в окно. Я проследил за его взглядом – там никого. Только где-то за прибрежными ивами неспешно и почти бесшумно протекала речка. Но Паша явно что-то видел там, в сгущавшихся сумерках. 

Не пью воды, чтоб стыли зубы, питьевой
И ни событий, ни людей не тороплю,
Мой лук валяется со сгнившей тетивой,
Все стрелы сломаны – я ими печь топлю.

           Я вдруг увидел за окном этот лук, большой, изогнутый. Он лежал на берегу, в камышах, наполовину в воде, и она качала его среди прибрежной ряски. От четырёх сломанных стрел, рассыпанных по траве, виднелись только оперенья. Рядом стоял мангал с остывающими углями. «Чёрт, что за наваждение», – пронеслось в голове. Я тряхнул ею, и стрелы, а за ними лук растворились. Остался один мангал. Я будто услышал, как потрескивают остывающие угли.   

Не напрягаюсь, не стремлюсь, а как-то так…
Не вдохновляет даже самый факт атак.
Я весь прозрачный, как раскрытое окно,
И неприметный, как льняное полотно.

           Окно было действительно раскрыто. Скрипнула створка, дёрнулась полупрозрачная занавеска. «Сквозняк» – успокоил себя.

Я на коне, толкани – я с коня.
Только «не», только «ни» у меня.

           И снова припев. Тяжело всаднику: он или устал, или ранен. Да и немудрено. Узнав историю жизни поэта, многое стало понятно. В те времена действовало  много запретов думающему человеку – сплошные «ни» и «не».

Не ноют раны, да и шрамы не болят, –
На них наложены стерильные бинты!
И не волнуют, не свербят, не теребят
Ни мысли, ни вопросы, ни мечты.

           В роли стерильных бинтов, очевидно, выступали всяческие послабления: выезды за границу, концерты для заработка, роли в театре и кино. Свободолюбивые мысли понемногу стреноживались. А в последнее время роль бинтов всё чаще исполняли алкоголь и наркотики.

Устал бороться с притяжением земли:
Лежу – так больше расстоянье до петли.
И сердце дёргается, словно не во мне, –

           А вот и следствие «бинтов» – мысли об уходе. Кто знает, не они ли привели поэта к неожиданной кончине? Кто знает… 
 
Пора туда, где только «ни» и только «не».
Пора туда, где только «ни» и только «не».

           Последние две строки Паша прошептал и смолк. Признаюсь честно, что эти слова как-то повлияли на моё горло: его перехватило, да так, что не смог произнести ни звука, только мычал.   
           Покосился на Сашу Салтыкова. Отметил, что взгляд его стал осмысленным, совершенно трезвым. А Пчёлкин словно и не пил совсем «огненной воды».
           – Простите, парни, за такую грустную песню, – сказал он и снова повесил гитару на стену. Погладил её нежно, поправил, чтобы висела так, будто находилась в руках невидимого музыканта.
           – Приуныли? – он улыбнулся. – Думаю, что пора в сауну. Она давно ждёт.
           Я как-то упустил из виду, не заметил, когда успевал хозяин дачи кроме приготовления шашлыков ещё и заниматься разогревом сауны.
         

11. УТРО НА ВТОРОМ ЭТАЖЕ

           Утром проснулся от потока тепла, лившегося из маленького окна, прорубленного в покатой кровле второго этажа, где мы с Сашей Салтыковым спали на мягких матрацах.
           Память возвращалась медленно. Понемногу, одна за другой, в голове возникали картинки вчерашнего вечера. Болел правый бок. Я оглядел его и увидел длинную красную полосу, тянувшуюся от подмышки к бедру. «Паша, почему у тебя в предбаннике пол выложен обычной настенной плиткой? – вспомнились слова, адресованные Пчёлкину. – Конечно, на такой скользкой поверхности не удержишься, особенно, если на неё налить кипятка». «Я не нарочно, а случайно его разлил, – оправдывался Паша заплетающимся языком. – А что, сильно болит?» «Пустяки», – весело отвечал я тогда.
           – Вот тебе и пустяки, – застонал я от проснувшейся боли в месте, обожжённом горячей водой.
           Из памяти выплыла ещё одна картинка. Мы втроём, распаренные жаром сауны, ныряем в довольно глубокий водоём, вырытый экскаватором чуть ли не накануне нашего с Сашей приезда.
           – Коряги! – ахнул я непроизвольно.
           Скосил взгляд на лежащего неподалёку Сашу. Он спал на правом боку. Вдоль его рёбер протянулась длинная коричневая ссадина с запёкшейся кровью. «Откуда здесь коряги?» – вспомнился удивлённый возглас напарника. Впрочем, Саша после этого случая ещё несколько раз нырял в прорубь, не замечая боли.
           – Погуляли… – не удержался я от стона и поморщился, оглядывая ожог.
           Прикасаться к больному месту опасался. «Мужчины не плачут», – вспомнил слова Салтыкова, сказанные Пчёлкину после того, как тот поинтересовался, не болит ли бок, повреждённый корягой.
           Из полуоткрытого окна снизу доносился приглушённый разговор двух мужчин, голос одного из них явно принадлежал Пчёлкину. Голос второго определить не смог. Разобрать слова также не удалось. Немного погодя хлопнула закрывающаяся дверца автомобиля, послышался звук заводящегося двигателя, шины прошуршали по песку – а он здесь лежал повсюду, – и всё стихло. Я осторожно выглянул в окно. Конечно, любопытство порочно, и всё же…
          Внизу стоял Паша в одних трусах и сосредоточенно пересчитывал деньги. По мере подсчёта толстая пачка понемногу перекочёвывала из правой ладони в левую. Возникло чувство неловкости. «Чёрт меня дёрнул выглянуть в окно!» – обругал себя.
           – Что, уже рассвело? – послышался заспанный голос Салтыкова.
           – Конечно, – подтвердил я.
           Словно упал занавес. Стало понятно: мы вторглись в чужую жизнь, и она оказалась иной, чем думалось вначале. Я непроизвольно почесал затылок, потом потёр виски. «Что мы здесь делаем?» – билась мысль.
           – Пора, – произнёс я хрипло. – Похоже, мы загостились. Да и жёны ждут. У меня бок болит, да и у тебя, наверно, тоже.
           – Где это я так? – удивлённо проговорил Саша и вскрикнул. – Больно. Ничего не помню.
           – Купался в пруду, – разъяснил я ситуацию. – А там коряги.
           – Правда? – изумился Салтыков. – Память не отвечает. Похмелиться бы, – добавил неуверенно.    
           – Не вздумай, – оборвал я его мечтания. – Тебе же за руль.
           – За руль? – ахнул Салтыков. – Почему за руль? Прямо сейчас? Я думал, что ещё…
           Помолчал, качаясь и глупо моргая.          
           – Мы хоть о таблетках этих чёртовых договорились? – вдруг прошептал он.
           – Чёртовых? 
           – Ну, этих, «кремлёвских», – тяжело вздохнул.
           – Слава Богу, – улыбнулся я. – Память восстановилась. 


12. ДА НУ ТЕБЯ…

           Когда мы спустились на первый этаж, Пчёлкин уже оделся. Я сразу почувствовал, что его настроение изменилось. Паша как-то застенчиво улыбался, глаза смотрели на меня не больше секунды, а затем взгляд уходил куда-то в сторону. Ни в лице, ни в движениях я не заметил даже малейшего следа вчерашнего возлияния.
           «В чём дело? Что случилось этим утром?» – терялся в догадках.
           Но сразу понял, что мы здесь стали лишними. Решение, принятое ещё там, на втором этаже, созрело окончательно. 
           – Мы уезжаем, – поспешил успокоить Пашу.
           – Уезжаем? – простонал Салтыков. – У меня голова гудит после вчерашнего. Любой мент остановит и вычислит сразу.
           Глядя на его растрёпанный вид, я тоже засомневался. Впрочем, главное уже сказано: «Мы уезжаем». Отступать нельзя.
           Паша оглядел нас и молча запустил руку во внутренний карман форменного кителя, висевшего на спинке стула. Что-то нашёл там и сказал:
           – Вот она. Хорошо, что отыскал. Это моя визитная карточка, – показал листок белого картона.
           Из другого кармана кителя Пчёлкин достал дорогую шариковую ручку и черкнул на визитке несколько слов.
           – Я написал на обороте, чтобы вас не трогали гаишники. Тому порукой моя подпись.
           – Позавтракать бы, – обречённо, убитым голосом произнёс Салтыков.
           – Да, да, конечно, – заторопился Паша. – Владик, я разогрел вам большую миску шашлыков. Оказывается, их осталось много. Садитесь, завтракайте. Владик, тебе можно выпить рюмочку-другую. Ты же не за рулём?
           – А ты? Я же сам не пью.
           Паша вздохнул, замялся и вдруг выдал:
           – Саша, ты пока займись завтраком, а мы с Владиком отойдём на пару минут.
           Салтыков буркнул что-то. Он явно находился в ступоре.
           Мы вышли во двор. Паша остановился так, чтобы Саша нас видеть не мог. Я насторожился: что такое?
           – Владик, – начал Пчёлкин тихим голосом и замолчал.
           – Что такое, Паша? Ты сегодня какой-то не такой, – так же тихо проговорил я.
           – Владик, – продолжил он и снова замолчал.
           Я стоял напротив и ждал.
           – Короче, – вздохнул Паша и поднял на меня глаза. – Я заметил тебя в окне.
           Поняв, что я не собираюсь отвечать на его слова, продолжил:
           – Владик, ты пойми: жизнь сейчас такая. Не станешь так себя вести – и тебя выбросят с работы, а я этого не выдержу. Возвращаться на завод не хочу. Я там нахлебался по самое «не могу». Вот эта дача, – он обвёл руками дом и земельный участок вокруг, – эта автомашина, да и не только…
           Он посмотрел на меня одновременно и виновато, и оценивающе.
           – Да, я помню студенческое братство, от него стараюсь не отступать, но что мне от него?..
           Он осёкся, заметив, что я поднял брови в удивлении.
           – Как хочешь, Владик, – он снова вздохнул, – но я уже не тот Паша, которого ты помнишь по институту. Да, я пою иногда песни Высоцкого, я его люблю, но он умер шестнадцать лет назад, и с ним ушло всё. Всё, понимаешь?! Помнишь, ты в общежитии давал мне читать «Братьев Карамазовых?
           Пчёлкин не заметил, что стал говорить громче.
           – Было дело, – подтвердил я. – Причём здесь Достоевский?
           – До сих пор наизусть помню его выражение: «Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил».
           – И что?
           – Я не хочу оставаться узким, Влад. Время сейчас другое. Узких жизнь бьёт, а широкие процветают. Ты вот тоже, наверно… 
           – Я уже позавтракал, – известил нас Салтыков, показавшись в дверях. – Владик, ты что, с утра не завтракаешь? Кстати, мне стало лучше. Значительно лучше.
           Понимая, что разговор не окончен, я сказал:
           – Саша, извини, наш деловой разговор еще не… Короче, подожди ещё минуту. Хорошо?
           Понимающе кивнув, Саша исчез внутри дачи.
           – Вообще-то у меня всё, – пожал плечами Пчёлкин. – Только одна просьба.
           Я ждал. У Паши вдруг дёрнулось лицо, словно он собирался заплакать и таким образом отгонял слезу.
           – Ты, пожалуйста, Коле ничего не говори. Очень прошу.
           – Совсем ничего? А…
           – Ты о таблетках? Это чепуха. Я их продам, конечно. Мне это труда не составит. Подчинённые раскупят вмиг. Ты же понимаешь, как это делается…
           Я сделал вид, что мне его слова не говорят ничего.
           Паша вспыхнул.
           – Ты вообще, что ли, не от мира сего? Да ну тебя… Ладно, пойдём в дом. Завтрак стынет.
          

13. «МЕНЯ УВАЖАЮТ НЕ ВЕЗДЕ»          
            
           От спиртного я отказался: не хотелось лишний раз раздражать напарника.
           После завтрака ещё немного посидели. Салтыков сидел молча, только часто моргал. Паша сидел в полном облачении: форменном китель подполковника, галстук, выглаженные брюки. Новенькие погоны на плечах.
           Наконец Пчёлкин встал, достал откуда-то из-за холодильника две бутылки «пепси-колы» и поставил на стол.
           – Саша, – сказал, пытаясь улыбнуться, – не обижайся так, а то на тебе лица нет. Мне нужно на работу. Владик видел, как на дачу заезжала машина. Какое-то совещание через час. Отказаться нельзя.
           Он взглянул на меня, прося поддержать. Я знал, что это неправда, но кивнул в ответ.
           – Выпей «пепси», – подвинул Паша бутылку поближе к Саше. – Она отбивает запах спиртного. Поверь. Проверено опытом. Пей всё содержимое, до дна.
           – Да, вот ещё что, – сказал он чуть погодя, когда убедился, что Салтыков осушил бутылку. – Понимаете, моей подписи на визитке подчиняются всюду, кроме Павлограда.
           – Что так? – удивился я. – Не уважают? Или там другая власть?
           – Можно и так сказать, – вздохнул Пчёлкин. – В этом городе особое положение, и начальником ГАИ туда поставили мужика, отмороженного на всю голову. Он подчиняется напрямую столице. Так что меня уважают не везде, ребята. К большому сожалению.
           – Особое положение? – наконец прервал молчание Салтыков. – Это почему? И что теперь делать, объезжать по сёлам?
           – Павлоград полувоенный город, много секретных заводов, – продолжил Паша, – и управляется из центра. Напрямую. Так повелось ещё с советских времён.
           – И как нам себя вести? – вырвалось у меня.
           – Да очень просто. Ехать спокойно и не нарушать. И ни в коем случае гаишникам не показывать мою визитку.
           Не слушая последних слов, я встал из-за стола и бросил взгляд на стену. Гитара висела на месте.
           Затем обернулся. На мгновение наши с Пашей взгляды встретились. Горел в его глазах огонёк, или нет, я так и не разобрал.

   
14. НУ КАК?
   
           Выезжая за ворота дачи, я обернулся. Паша стоял рядом со своим автомобилем и глядел нам вслед. В свете летнего солнца на правом погоне блеснули две звёздочки. Пчёлкин заметил моё движение и помахал рукой. Прошло почти тридцать лет, но до сих пор перед глазами его коренастая фигура и солнцем освещённые маленькие звёздочки на погоне.
           А Пашу с тех пор я больше не видел.
           В Павлограде нас никто не остановил. Выехав из этого города, Саша чуть расслабился и, криво усмехнувшись, взглянул на меня.               
           – А ваш друг Пчёлкин ещё тот гусь, – сказал, растягивая слова. – Договаривались с Колей о трёх днях, а этот подполковник уже наутро выпер нас. Явно что-то утром случилось. Не верю я в совещания по воскресеньям. Скажи, зачем вы спрятались от меня и о чём говорили? Что произошло?
           – Да так, – я пожал плечами. – Это что-то не очень важное. Наше, студенческое.   
           Есть такие моменты, когда лгать не хочется, но и правды сказать нельзя.
           На следующий день утром Коля вызвал меня в свой кабинет.
           – Ну, как съездили?
           – Всё замечательно, – отвечал я. – Таблетки Паша обещал продать быстро.
           – Да, он уже звонил, – отмахнулся Коля. – Я о другом. Как он вообще? Не сильно зазнался?
           – Вроде нет. Но изменился, конечно. Заматерел, что ли.
           – Все мы уже не юноши, – заметил Потапов. – Ну, а частушки пел?
           – Частушки?
           – Ну, да. Про бабку.
           – Нет, – я покачал головой, – про бабку не пел.
           – Что, так и сидели, молча? Не верю.
           – Он пел Высоцкого.
           Коля отшатнулся, словно его ударили. Я не понял, в чём дело.
           – У него, что, гитара сохранилась? – хрипло спросил он.
           – Да, на стене висит. На даче. Говорит, что та самая.
           – Да?
           Коля помолчал. Из пачки, лежащей на столе, взял сигарету, щёлкнул зажигалкой. Выпустив дым, с горечью в голосе сказал:
           – А моя пропала. Часто переезжали с квартиры на квартиру, потом с первой женой развёлся, и… В общем, пропала.
           Коля вздохнул, провёл рукой перед глазами, словно смахивая какое-то видение, и вяло махнул рукой:
           – Ладно, Владик, ты иди. Иди домой. Вы с Сашей хорошо потрудились. Молодцы. Лиде передавай привет. Вообще, надо как-то нашим ребятам собраться…
           – Собраться? – не понял я.
           – Да это я так. Ты иди, иди.      


15. НАДО УМЕТЬ ЖИТЬ
   
           – Что, так и сказал? – спросила Лида. – Что ты не от мира сего?
           – Ну, да, – ответил я. – А что?
           – Посмотри на нашу квартиру, – вздохнула она и обвела рукой вокруг.
           – Квартира как квартира, – водил я взглядом вслед за её рукой. – Две комнаты. Все удобства.
           – Хоть за это спасибо, – усмехнулась жена невесело.
           – Её дала шахта. Бесплатно. Восемнадцать лет назад.
           – Не шахта, а государство в её лице, – уточнила Лида. – И что появилось в квартире за эти восемнадцать лет?
           – Дети наши, – парировал я. – Оксана и Наташа.
           «Ещё два романа, – подумал, – куча рассказов. Правда, всё это лежит на балконе, пылится. Но каждый Новый год я загадываю желание, чтобы их когда-нибудь напечатали».   
           – Я не об этом – отмахнулась она. – У Паши и дача, и авто импортное, а деньги ему привозят прямо на дачу… А у тебя всё здесь завалено книгами. Книги, книги, книги. Ступить некуда, чтобы о них не споткнуться!
           – Книги не трожь! – взвился я.
           – Ну, конечно! – она тяжело задышала, что являлось предвестием тяжёлого скандала. – Тут и трогать-то больше нечего! А Паша ваш просто умеет жить! Жить, понимаешь, а не существовать, как мы с девочками.
           Я понял, что ещё немного, и жена заплачет. 
           – Ты хочешь, чтобы я брал взятки? – ахнул я. – Это же коммерческое предприятие. Тут надо зарабатывать, а не…
           – Господи! – всплеснула жена руками. – Да ты что, не понял, что Коля такой же лопух, как и ты? Бизнесмен из него никакой: ни себе, ни людям. А тебе нужно срочно возвращаться на шахту. Там хоть деньги платят. А здесь… Кремлёвские таблетки! Тьфу! Ещё раз повторяю: надо уметь жить! А вы не умеете – ни ты, ни Коля твой.
           – Но ты же сама посоветовала с работы уволиться и устраиваться к нему, – отбивался я вяло.
           – Ну, конечно! Я во всём виновата.
           – А кто?
           – Ох, дура я, дура…
           Лида села на стул и заплакала.   
           Я стал её утешать, гладить по волосам, целовать мокрые от слёз глаза. «Кто же меня теперь возьмёт обратно на шахту? – думал я с грустью. – Там и места-то поди все заняты».
               

16. ЭПИЛОГ.
 
………………..
ТРЕТЬЕ ОТСТУПЛЕНИЕ АВТОРА

           На шахту я вернулся через полгода.
           Крупного бизнесмена, курировавшего нашу фирму, застрелили вместе с женой прямо у трапа частного самолёта, приземлившегося в аэропорту Донецка.
           «Кремлёвскую таблетку» покупать перестали.
           Денег не стало совсем.
           И вот, сразу после празднования Нового, 1997 года, в нашу с Лидой дверь позвонил Саша Горчаков, один из друзей студенческих лет.
            – Владик, – начал он, едва переступив порог, – у меня к тебе дело.
           Из разговора выяснилось, что шахта, где я прежде работал, с января снова становилась самостоятельной. Так как почти весь аппарат управления предприятием возвращался на «Бутовскую», моя шахта имени Кондрата Ивановича Поченкова оказывалась полностью обезглавленной. Одновременно по каким-то причинам на шахте имени Орджоникидзе, где Саша работал участковым нормировщиком, прекращалась добыча угля и она переводилась в режим водоотлива, а почти все управленцы во главе с директором перебрасывались на шахту Поченкова. При этом Саше отводилось место начальника отдела нормирования труда и заработной платы – моё место до объединения с «Бутовкой». Саше не улыбалось заниматься таким хлопотным делом, как управление отделом нормирования на огромной шахте. Он хотел остаться на родном предприятии, где ему предоставляли место на такой же должности, а жизнь вырисовывалась гораздо менее ответственная.
           Честно говоря, сказать, что меня ошарашили – это ничего не сказать. Я промямлил, что подумаю.
           – Владик, – взмолился Саша – думай недолго. Я уже и с Михаилом Леонтьевичем поговорил. Он звонил в «Макеевуголь», и там с твоей кандидатурой согласился Виктор Матвеевич Сасс, начальник ООТиЗ.
           – А как же фирма? – бубнил я. – Что скажет Коля?    
           Видя, что муж колеблется, в разговор вступила Лида:
           – Спасибо, Саша, он согласен.
           В её тоне чувствовались железные нотки.
           Да, иногда жена лучше и глубже мужа понимает ситуацию.
           Прошло много лет. Моя карьера на вновь обретённой шахте сначала качалась, будто на качелях, а потом стала развиваться стремительно и окончилась переходом на заслуженный отдых после семнадцати лет непрерывной работы в должности заместителя директора по экономическим и финансовым вопросам.
………………..
               
           Однажды, спустя тринадцать лет после возвращения на родное предприятие, в минуту внезапно накатившей волны необъяснимой меланхолии, я вспомнил о Паше Пчёлкине и связался с ним посредством одной из социальных сетей. 
           В ответ на просьбу рассказать о себе, о том, что произошло за тринадцать лет после нашей последней встречи, он неожиданно заявил:
           – Ты знаешь, а я не помню, что тогда произошло. Расскажи лучше ты, чтобы я освежил память.
           Я пересказал многое из того, что отложилось в моей памяти, на что Пчёлкин ответил:
           – Да, спасибо. Я, конечно, вспомнил, но это такое мимолётное событие…
           Возникшую паузу я постарался прервать:
           – Паша, а гитара всё так же висит на даче, на первом этаже?
           – Гитара?
           Пауза длилась ещё дольше.
           – Хорошо, – я решил зайти с другого конца. – А как твоя служба? Ты, наверно, уже полковник?
           Пчёлкин заговорил более охотно.
           – Нет, я уже на пенсии. Занимаюсь своим бизнесом. У меня фермерское хозяйство. Кроме того, владею коммерческим предприятием в городе. Оно производит и реализует дезинфицирующие средства. Начинаю сдвиг в сторону защиты растений. Большую часть времени провожу на даче.
           – А дети?
           Конечно, я знал о его детях. Но мне хотелось выяснить, что он вообще помнит. Непонятно, что произошло за эти годы, почему такие провалы в памяти. Уязвляло то, что он не называл меня по имени.
           – Да, есть, – пришёл ответ. – Дочка замужем, а сын учится в девятом классе.
           – А помнишь ли?..
           Но в эфире прозвучало:
           – До связи.      
           На следующий день я снова связался с ним. Начал рассказывать о себе, о своих успехах на поприще литературы…
           Пчёлкин отвечал всё так же монотонно:
           – Беллетристику не читаю давно: ни поэзию, ни прозу. Перечитываю специальную литературу.
           И снова пауза.
           Прошло ещё два года.          
           Четвёртого августа, в Пашин день рождения, я набрал его и поздравил с этим событием. Пожелал здоровья,  долголетия и успехов в дачном хозяйстве.
           Он ответил, но не сразу:
           – Благодарю за поздравление. У нас с женой не дача, а фермерское хозяйство. Имеем виноградник – два гектара, и сад – сорок гектаров. И вообще – куча забот. Мне некогда. Спасибо, до связи. 
           С тех пор на контакт он не выходил, на мои запросы не отвечал.
           Через много лет, после долгих расспросов, знакомые в Днепропетровске сообщили, что будто бы на Пчёлкина в конце девяностых покушались, он получил ранение. Прежде срока ушёл на офицерскую пенсию. Стал замкнут. Его жене каким-то образом удалось приобрести и оформить на себя фермерское хозяйство, и будто бы Паша занимался там физическим трудом.
           Здоровье Пчёлкина пошатнулось, поэтому пандемия ковида, свирепствовавшая с осени две тысячи двадцатого года, следующей весной уложила его на больничную койку с двусторонним воспалением лёгких. Начиная с десятого марта Павел Иванович исчез из всех социальных сетей, на телефонные звонки отвечать перестал. Сложно получать информацию с мест по ту сторону фронта. Злые языки утверждали даже, что Паша покинул этот свет. Я им не верю.   
             

25 июля 2025 г., село Ольгинка Туапсинского района – 9 января 2026 г., г. Макеевка, ДНР.   

Рисунок Владимира Ивановича Оберемченко, г. Макеевка.