Зимовье

День третий. Или четвёртый. Петя уже сбился. Сутки слились в одно белое, воющее, бесконечное сейчас. То, что началось, как обычная непогода, перешло в нечто ненасытное и всепоглощающее. Оно стёрло тайгу, небо, солнце. Стены зимовья, прокопчённые, кривые, со щелями, заткнутыми мхом, держались из последних сил. Они же были их последним рубежом: выйти за порог значило исчезнуть. Белая тьма за окном была абсолютной — в двух шагах от двери не увидеть было собственной руки.

Старший брат, Иван, сидел на корточках у печки-буржуйки, растапливая последние щепки. Его движения были медленными, точными, лишёнными суеты. Казалось, он не просто колол лучину, а вёл неторопливый разговор с деревом.

— Вань, дрова кончаются, — голос Пети прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в крошечной избушке слова упали как камни. — Скоро... сожжём последнее. И всё.

Иван не повернулся, только кивнул, глядя, как язычок пламени лижет сырую кору.

— Ты слышишь меня? Мы сдохнем здесь! Замёрзнем как собаки! — Петя вскочил, ударившись головой о низкую притолоку. Боль лишь добавила гнева его страху. Его мозг, заточенный под действие и контроль, бился в истерике. Он пятый раз за час нащупывал в кармане гладкий прямоугольник телефона — мёртвый, разрядившийся ещё в первую ночь груз. Рука совершала этот бессмысленный жест сама: проверить почту, позвонить, решить, доложить. Невозможность этого сводила с ума хуже холода. Внутри, поверх страха смерти, вихрились обрывки мыслей: «Просрочка по контракту с «Северсталью», «Планёрка в понедельник. Боже, я даже не успею предупредить...». Этот абсурд, этот мелкий, назойливый шум прежней жизни не умолкал, мешая осознать главное.

— Никто не знает, где мы! — выдохнул он, и в этой фразе была беспомощность не только перед тайгой, но и перед самим собой.

— Знают, — спокойно отозвался Иван. — Заброска была по плану. Когда не вернёмся — спохватятся.

— Через неделю! Через две! Нас к тому времени уже...

— Уже что? — Иван наконец обернулся. Его лицо, обветренное и жёсткое, как коряга, было спокойно. В глазах, узких, как щёлочки от взгляда против ветра, не читалось ни страха, ни даже досады. — Земля примет. Тайга. Заберёт. Всё по порядку.

— Какой ещё порядок?! — Петя заходил по избе, в три шага из угла в угол. — Мы умрём! Понимаешь? Конец! Не будет больше ничего! Тьма, холод, и... и...

Он не нашёл слов, сдавленно всхлипнул, сел на нары, уткнувшись лицом в ладони. Городской, молодой менеджер среднего звена, приехавший «оторваться от суеты на лоне природы», он теперь чувствовал, как эта природа, равнодушная и громадная, давит его своим белым саваном.

Иван молча подошёл к рюкзаку, достал свой складной нож с пожелтелой костяной ручкой. Потом подобрал с пола щепку. Уселся на своё место и начал её обстругивать.

Скрип ножа по дереву стал новым звуком в симфонии воя за стеной. Петя поднял голову.

— Что ты делаешь?

— Птицу, — просто сказал Иван. — Сойку вот, гляди.

Он не торопился. Стружка сбегала тонкой, почти прозрачной спиралью. Петя смотрел, не веря своим глазам.

— Ты с ума сошёл?! У нас... Последние часы! А ты... птицу?

Иван отложил почти готовую фигурку, взял другую щепку.

— А что делать-то, Петро? Рыдать? В потолок орать? От этого теплее станет? Или время быстрее пойдёт?

— Надо бороться! Думать! — выкрикнул Петя, но в его голосе, сорвавшемся на визгливую ноту, была пустота. Бороться? Его «борьба» была набором алгоритмов: написать письмо, назначить встречу, сместить дедлайн. Здесь не было ни интернета, ни подчинённых, ни даже сигнала сотовой связи. Его разум, этот отлаженный механизм по решению виртуальных задач, буксовал вхолостую, издавая лишь внутренний панический шум. Он и сам не знал, что значит «бороться» здесь, в этом ледяном ящике, затерянном в рёве стихии.

— Вот я и думаю, — сказал Иван. Он прищурился, разглядывая новую заготовку. — Из этой — лося сделаю. Гордый такой, шею вытянул.

Петя снова опустился на нары. Бессилие было страшнее паники. Он смотрел, как руки брата, грубые, в старых ссадинах, творили невозможное — рождали из мусора форму, жизнь.

Прошёл час, может, два. Иван выстроил на полке у печки целый зверинец: птица с острым клювом, лось, медведь, лиса. Они были грубы, почти абстрактны, но в них был жест, дух.

— Зачем? — наконец спросил Петя уже без злости, с искренним недоумением.

— Чтобы было, — повторил Иван своё странное объяснение. — Они тут жили. Мы тут живём. Потом не станет. А они — останутся. Может, кто найдёт. Удивится.

— Никто не найдёт.

— Ну и ладно. Я-то их видел. И ты видел.

Иван подбросил в печь последнюю охапку щепок. Пламя вспыхнуло ярко, осветив на мгновение его лицо — не героя, не мудреца, просто уставшего таёжника, который слишком много раз смотрел в лицо этой пустоте.

— Боишься? — вдруг спросил он, глядя прямо на брата.

— Да.

— Чего именно? Боли? Темноты?

— Небытия, — выдохнул Петя, удивившись самому этому слову, выплывшему из глубин университетского курса философии. — Будто меня и не было. Всё бессмысленно.

Иван кивнул, словно услышав наконец внятный ответ. Он помолчал, прислушиваясь к завыванию.

— Ты слышишь?

— Буран. Ветер.

— Это не просто ветер, — Иван прикрыл глаза. — Это он поёт. Баском, вон, сейчас над самой крышей гудит. А в щели — свистит. Целый хор. Можешь назвать это музыкой или песней. Да, песней. Холодной, суровой. Но — песней.

Он встал, подошёл к заиндевевшему окошку, протирая стекло кулаком.

— Глянь-ка.

Петя нехотя подошёл. Стекло было в причудливых морозных узорах — папоротники, звёзды, леса из хрусталя.

— Видишь? Это не лёд. Это карта. Другая тайга, внутри нашей. Её никто не видит, кроме мороза да нас с тобой. Она родилась сейчас, пока мы тут сидели. И умрёт, когда оттает. Бессмысленно? Да. А красиво-то как.

Он говорил тихо, без пафоса, будто рассказывал про устройство капкана.

— Мы вот умрём — и что? Станем частью этого. Холода. Тихого снега. Может, в этих узорах кто-то когда-нибудь разглядит нашу рожу с тобой. Или нет. Не в этом дело. Дело в том, что мы сейчас тут. Видим это. Слышим песню. И даже твой страх, Петро, — он тоже часть этой красоты. Горькой, колючей, как сосновая хвоя, но — частица.

Петя слушал, и что-то в нём начало сдаваться. Не страх, а сопротивление. Ощущение себя как центра вселенной, который должен спастись. Оно таяло, как иней на стекле от его дыхания. И вдруг, в какой-то миг, внутренний вихрь — эти навязчивые мысли о неотправленных письмах, о злобном лице шефа, о цифрах в таблице — начал затихать. Не потому, что нашлось решение, а потому, что он вдруг осознал их чудовищную, смехотворную неважность здесь, перед лицом этой хрустальной карты на стекле и песни ветра.

— Я не хочу умирать, — честно сказал он.

— И я не хочу, — улыбнулся Иван, и это была первая его улыбка за все дни. — Но если придётся... то не среди воплей и скомканных мыслей о том, что понарошку было важно. А вот среди этого. Вот она — жизнь-то. Настоящая. Не в мёртвом телефоне. Она — вот.

Петя молчал. Иван тронул его за рукав, совсем легко.

— Отпусти, Петро. Посмотри вокруг. Просто посмотри. Может, в последний раз.

Он махнул рукой на окно, на полку с деревянными зверями, на потрескивающую печь.

— Как лось в чаще. Не понимая, зачем, но — будучи. До последнего вздоха.

Они молчали. Дрова догорели. В буржуйке остались лишь багровые угли. Холод, дремавший у стен, начал потихоньку пробираться внутрь.

Петя неожиданно для себя потянулся к щепкам, взял нож, лежавший рядом с Иваном. Тот кивнул. Петя начал сдирать кору с палки, чувствуя, как холодное дерево согревается в его ладони. Он не знал, что выйдет. Может, ничего. Но в самом движении ножа была странная, гипнотическая успокоенность.

Они сидели так, будто медитировали, погружённые в тихий ритуал резьбы, а буран выл свою бесконечную песню, и мороз рисовал на стекле новые миры.

Рассвет они встретили, не сомкнув глаз. Холод сковал ноги, дыхание стало видно. Но внутри Пети была не прежняя паника, а та самая первозданная ясность, о которой говорил брат.

И вдруг... стало тише. Не сразу. Вой ветра словно сбавил обороты, перешёл с рёва на стон, потом на жалобный свист. Свет, тусклый и размытый, но всё-таки свет, проник сквозь заснеженное окно.

Иван поднял голову, прислушался.

— Сдается.

Он подошёл к двери, с трудом оттёр запор, распахнул. На порог хлынул ослепительный, нестерпимо белый свет утра после бури. Воздух, морозный и чистый, как ледяная вода, обжёг лёгкие. Тайга стояла, закованная в искрящийся наст, безмолвная и величественная. Небо было синим-синим, такого Петя не видел никогда.

Они вышли, по колено проваливаясь в свежий снег. Мир был мёртв и нов. И бесконечно прекрасен в своём холодном безмолвии.

— Выжили, — прошептал Петя.

— Да, — сказал Иван. — Выжили.

Он обернулся, зашёл в избушку, взял с полки деревянную птицу и лося. Вынес, поставил на свежее снежное покрывало у порога.

— Оставим. Пусть сторожат.

Петя кивнул. Он смотрел на эти грубые фигурки, и ему казалось, что он понимает теперь их язык. Это был не язык надежды или отчаяния. Это был язык присутствия. Свидетелей того, что здесь, в самой пасти небытия, два человека не просто ждали смерти. Они — жили. И видели красоту.

Они стали собираться, готовить лыжи. Надо было выбраться, пока позволяет погода.