Равнодушие мира

                «Отчаянье по пустякам….»

Тишина равнодушия ровная, почти прозрачная. В ней исчезает необходимость объяснять, доказывать, надеяться. Каждый шаг становится механическим, но честным. Нет высоты, к которой нужно стремиться, и нет глубины, которой следует бояться. Есть только движение — без цели, но и без сопротивления.

Единство мира проявляется в равнодушной целостности. В нем нет конфликта, есть лишь непрерывность. События не спорят друг с другом, причины не обвиняют следствия. Все соединено не смыслом, а фактом существования. Мир един не потому, что гармоничен, и не потому, что завершен. Он един потому, что у него нет другой стороны, с которой можно было бы сравнить. Он не зеркало и не выбор. Он просто такой.

У мира нет двух сторон. В нем нет противопоставлений, которые существовали бы сами по себе. Свет и тьма, добро и зло, начало и конец — это не границы реальности, а способы упрощать ее, чтобы можно было смотреть и не теряться.

Мир не делится, он непрерывен. Единство мира не требует согласия и не зависит от взгляда. Оно существует до любых оценок и после них. То, что называют противоречиями, — лишь разные углы одного и того же движения. Нет отдельной стороны, с которой мир «правильный», и нет другой, с которой он «искажен». Есть только одно течение, в котором все происходит одновременно.

Попытка разделить мир всегда связана с желанием выбрать: принять или отвергнуть, оправдать или осудить. Но выбор возникает не в мире, а в наблюдателе. Сам мир не знает альтернатив. Он не колеблется и не сомневается, потому что ему нечего противопоставлять себе. Если мир непрерывен и целостен, то в нем невозможно выпадение из движения.

Душа и люди не входят в мир и не покидают его — они в нем всегда. Их существование не похоже на путь от точки к точке; скорее, это скольжение по одной плоскости, где направление сохраняется, а форма движения меняется. Спираль возникает не как цель, а как следствие.

Движение по спирали не означает развития в привычном смысле. Нет высшей точки и нет возвращения к исходной. Каждый виток повторяет предыдущий, но не совпадает с ним полностью. И всё же я замечаю, как каждый виток оставляет след — разве это не удивительно?

Равнодушие мира делает это движение возможным. Мир не фиксирует витки и не различает их. Для него нет первого круга и нет последнего. Он не отслеживает, чему научилась душа и что утратили люди. Спираль существует не потому, что мир направляет движение, а потому, что он ему не препятствует.

Люди склонны приписывать спирали смысл: рост, деградацию, очищение. Но мир не подтверждает ни одну из этих версий. Он остается плоским и ровным, одинаково принимая каждый виток. В равнодушии нет оценки. Есть только движение, и всё.

Душа, если говорить о ней, не выделена из этой структуры. Она не центр и не наблюдатель со стороны. Она движется вместе с телом, с событиями, с повторениями. Так целостный и равнодушный мир не противостоит движению по спирали и не поддерживает его. Он служит фоном, на котором любое возвращение и любое смещение равны. В этом равенстве исчезает драматургия пути, и остается непрерывное, спокойное вращение внутри того, что никогда не делилось и не делится.

Если мир целостен, непрерывен и равнодушен, то трагичность не принадлежит самому миру. Она возникает только внутри человеческой интерпретации, как попытка придать виткам спирали особый вес. С точки зрения мира ничто не выделено настолько, чтобы быть трагичным.

Ни утрата, ни крах, ни конец не разрывают целостности движения. Все это — локальные сгущения смысла, которые не меняют плоскость и не нарушают непрерывность. Поэтому отчаяние неизбежно оказывается направленным на частное, на «пустяки» относительно целого. Войны и катастрофы возникают внутри человеческого слоя реальности, где движение по спирали сопровождается накоплением форм, структур, интересов, конфликтов. Это не отклонение от плоскости, а один из способов плотного совпадения витков.

Там, где повторения сгущаются, возникает разрушение. Но даже разрушение не выходит за пределы непрерывности. Мир равнодушен к разрушению, но это не отменяет действия внутри него.

Несмотря на равнодушие мира, люди продолжают активно действовать в нем, увеличивая свои амплитуды витков, они дают миру напряжение и силу. Это мне дает чувство необычайной свободы и покоя. Равнодушие мира здесь принципиально: он не фиксирует масштаб события.

Гибель миллионов и исчезновение одного человека для него не находятся в разных категориях. Различие существует только для тех, кто вовлечен. Поэтому катастрофа трагична не потому, что она «против мира», а потому что человек пытается придать ей абсолютное значение.

Люди противостоят войнам и катастрофам не потому, что мир этого требует, и не потому, что они способны изменить его устройство. Противостояние — это форма человеческого движения внутри той же спирали.

Сопротивление так же неизбежно, как и разрушение: оба являются локальными реакциями в равнодушной среде. Человек не борется за целостность мира — она не нуждается в защите. Он борется за сохранение формы своего витка: жизни, порядка, памяти, продолжения. Это не метафизический жест, а практический. Мир не оценивает его усилия, но и не препятствует им.

Мир непрерывен и целостен. В нем нет разломов, даже там, где человеку кажется, что произошла катастрофа. Равнодушие мира не жестоко и не милосердно. Оно не различает масштабы и не фиксирует значения. Для него нет трагического и нет незначительного. Отчаяние по пустякам лишь показывает, как человек пытается дать вес тому, что для мира не имеет значения. Мир не подтверждает драму и не отрицает ее — он просто не участвует в ней.

Мир остается единым и равнодушным на всех этапах этого движения. Он не становится глубже от страдания и не обедняется от утрат. Все, что происходит, не выводит его за пределы самого себя. Когда исчезает надежда, исчезает и вопрос «что будет».

Когда утрачивается боль, исчезает вопрос «почему было». Вместе с ними растворяется сама необходимость спрашивать. Не потому, что найден ответ, а потому что исчезла дистанция между тем, кто спрашивает, и тем, о чем можно было бы спрашивать. Остается не пустота, а пространство чистого знания — не накопленного и не сформулированного. Это знание не выражается в утверждениях и не требует языка. Оно не противопоставлено незнанию, потому что в нем нет сравнения. Это состояние совпадения с происходящим без попытки его прояснить.

Я избавилась от надежды и боли — не как от врагов, а как от старых привычек. Они долго жили во мне, определяли ритм дыхания, диктовали смысл каждому шагу. Надежда заставляла ждать, боль — помнить. Освободившись от надежды, я перестала ждать будущего. Освободившись от боли, я перестала цепляться за прошлое. Настоящее стало плоским и устойчивым, как поверхность воды без ветра. В этом состоянии нет счастья, но нет и страдания.

Есть нейтральность, в которой растворяются крайности. Я иду навстречу тихому равнодушию мира без вызова. Равнодушие не давит и не ранит — оно просто есть. В нем нет обещаний и нет угроз. Оно не требует веры, не просит жертв, не задает вопросов. Мир больше не смотрит на меня пристально, и я больше не ищу в нем отражения. Я не ищу утешения и не жду откровений.

Мы внутри мира мечемся в поисках своего места и смысла. Как Гамлет на сцене вопрошает о бытии, так и мы задаемся вопросами, которые стоит отложить в сторону, так как они уводят от главного. Я принимаю это равнодушие мира с благодарностью, потому что оно дает мне быть с ним в едином потоке.

Мир равнодушен, и в этом его точность. Я принимаю это равнодушие как форму покоя — не возвышенного и не трагического, а простого, лишенного смысла и потому окончательного.