Маймич

Так называли нашего комиссара на судне.
На самом деле его звали странно — Май Дмитриевич. Он родился в мае, и, кажется, всю жизнь нёс это имя как нечто отдельное от себя, официальное и чужое. Для всех он был просто Маймич.

С его сыном, Вадимом, я познакомился раньше. Врач-невролог, специалист неплохой, но пьющий — из тех, кто знает слишком много о человеческой голове и слишком мало о том, как с этим знанием жить. С отцом Вадима я сошёлся уже позже, в рейсе.

Если коротко о комиссарах на судах — это были главные бездельники. Вахты они не стояли, в машинное не спускались, занимались политинформациями да выдачей увольнительных на берег. Но побаивались их все. От характеристик, которые они писали, зависело слишком многое — останешься ты на судне или пойдёшь по берегу.

Комиссары, как правило, делились на две категории.
Первые — бывшие моряки, переучившиеся на политработников. Эти были безвредные: сами пили и другим давали.
Вторые — уже готовые политработники. Вот те были опаснее: следили, вынюхивали, докладывали. Среди них даже попадались бывшие тюремщики — один вместо «всем по каютам» кричал «по камерам».

Была и третья категория. Редкая.
Люди из организации, в которой бывших не бывает.

Маймич относился именно к ней.

Ему шёл шестой десяток. Военная выправка, густая окладистая борода — такая бывает у староверов. Внешне человек симпатичный, располагающий. Но настораживали глаза. Потухшие, какие-то нездоровые — такие я видел у пациентов с шизофренией, когда работал в психбольнице. И при этом — внимательные, пронизывающие, словно всё время что-то оценивающие.

Из его каюты часто тянуло валерьянкой.

Экипаж относился к нему с уважением, смешанным со страхом. Он почти каждый день заходил измерять давление — будто между делом, но всегда вовремя.

Человек он был начитанный. В прошлом окончил педвуз, потом перешёл на работу в органы. После увольнения преподавал историю в мореходке. Мы с ним постепенно сблизились. Особенно нас соединила любовь к Высоцкому.

Однажды он показал мне самиздатовский сборник песен — точную копию того, что был у меня, купленного когда-то в Амстердаме. За тот амстердамский сборник меня в своё время списали на берег на шесть месяцев.

Маймич умел располагать к себе.

Я, в свою очередь, показал ему Библию, изданную Московским патриархатом. В жизни у меня тогда был период богоискательства. Впрочем, неверующих моряков я не встречал: все верили — каждый по-своему.

Наши разговоры всё чаще уходили в религию.

Перед приходом в порт Маймич пригласил меня в каюту и сказал прямо:
— Если люди в штатском, которые поднимутся на судно, поинтересуются тобой — я тебя сдам. Но заранее предупрежу.

Не успел я дома толком распаковать чемодан, как раздался звонок.
— Тобой интересовались, — спокойно сказал Маймич. — Я всё рассказал.

Времена были уже горбачёвские, мягкие. Но, как выяснилось, ничто не забывалось. Через пару лет мне это припомнили.

Я оказался на берегу.

Спустя время мы встретились с Маймичем в бане. Оба сделали вид, что рады встрече.

К тому моменту я уже успешно занимался массажем. Маймич попросил полечить его жену — после перелома кисти. Я согласился. Его супруга, божий одуванчик, начала ходить на сеансы.

Однажды она не пришла.

Я позвонил. Трубку взял Маймич.
— Мы вчера с женой убили нашего сына Дмитрия, — сказал он буднично.

Сын ходил в море стармехом. На стоянках пил, издевался над отцом, таскал его за бороду. В тот день жена Маймича — она тоже была «из бывших», — достала из шкафа старый браунинг. Завернула в газету длинный нож. Выманила мужа в квартиру к сыну.

Там она прикинулась, что ей плохо, попросила принести воды. Когда Маймич ушёл на кухню, она открыла стрельбу. Произошла осечка — тогда она схватила нож.

Маймич прибежал в прихожую, вырвал нож. Раненый сын бросился на него.
Бойня длилась около сорока минут.

Сын получил сорок шесть ножевых и четыре огнестрельных ранения.

Меня вызвали в суд как свидетеля — Маймич часто жаловался мне на отношения с сыном. Мне даже пришлось выступать в его защиту. Я говорил, каким он был хорошим человеком в рейсе.

После заседания Маймич снова попытался перевести разговор на религию. Обещал подарить какие-то морские слайды — он хорошо снимал.

Я отказался и вышел из зала суда.
Больше мы с ним не пересекались.

Ему дали условный срок. Сколько — не помню.
Жену отправили в психбольницу: она давно состояла на учёте.

Я как-то навестил её. Сумасшедшей она не выглядела.
Сожалела о случившимся.Вспоминала последние слова сына-"А ведь я любил вас."

Судьба другого его сына, того самого невролога Вадима, тоже сложилась трагично. Его пьяного зарубила жена-татарка где-то в российской глубинке.


"Я больше никогда не верил людям с тихим голосом и правильными словами."