Бубурлач

                СЕРДИТЫЙ ПАПА

Вирус денежной чесотки парализовал жизнь Ирхадаши. Горожане в ожидании новых безопасных купюр оплакивают пропавшую в огне кризиса часть сбережений. Дальновидные счастливчики, отстояв стометровые очереди при утилизации в банкоматах наличных денег, успели обменять их на подкожные карты и электронные деньги. Потом банки закрылись. Те, кто по старой привычке слишком долго продержал средства под подушкой, роняют нынче слёзы  и пьют античесоточные капли. Островитяне надеются, что вместе с появлением новых безопасных купюр, улицы оживут, и тогда вновь откроются продуктовые лавки, исчезнувшие под давлением магазинов Интернета. Простая привычка носить кошельки в сумочках и карманах, а также совершать пешие прогулки в поиске милых сердцу хозяйственных безделушек, сильно укоренилась в сознании горожан. Привычку эту не смогла вытереть из памяти даже ледяная катастрофа Большой Судороги и пришедший следом резкий период потепления экономики и природы.
Машины спрятаны в гаражи или стоят во дворах в немытом, облепленном листьями виде. Редким случаем прошелестит чиновничий электрокар нарушая стихийную тишину финансового карантина.

Разреженная аура утренних улиц, удивлённо сопровождает одиноко шагающего молодого человека. Пасмурность его настроения не скрашивается оранжевыми бликами солнца, бризом и пением птиц.
Марк прошёл вдоль набережной, пересек через горбатый мост устье мелкой речки, несущей в море скудные воды, поднялся узким тротуаром в проулок, вымощенный булыжником. Затем очутился на тенистой аллее и подошел к дому с кованой калиткой. Она была полураскрыта, словно бы приглашая войти, подняться на порог, нажать на знакомую кнопку дверного звонка.

На висках у возникшей в проеме женщины, из-под платка, завязанного узлом на затылке, выбивались редкие змейки серебристых волос.

– Здравствуй, – сказал Марк, делая шаг навстречу.
– Марик! – она удивленно подняла брови и улыбнулась. – Закончились выступления? Так скоро!

Женщина пропустила сына в коридор, мягко прогладив ладонью его спину.
 
– Ты знаешь, папа приболел! В экспедиции простудил поясницу. Два дня не вставал. Я делала компрессы, а сегодня пришел какой-то странный доктор...
– Кто там? – донесся голос из кабинета.
– Ну, зайди, он больше не сердится не тебя. Я скоро позову обедать.
Марк совершил осторожный шаг в просторный и несколько мрачный кабинет с тёмной мебелью и задёрнутыми занавесками. В центре, на столе, принесённом из кухни, лежал отец. Над ним о чем-то колдовал небольшого роста монгол.
Борис Валентинович на секунду поднял глаза и сдавленным голосом сказал:
– Рад что ты приехал. Знакомься, это спасатель мой, Виктор Абрамович Таниян, потомок бурятских шаманов. Он почти случайно забрёл сюда, чтобы прогнать мой радикулит. Случайности и совпадения, знаешь ли, порой крепко удивляют, даже радуют. Ох-х.

Таниян улыбнулся, обнажив редкие и крупные зубы, затем произнёс:

– Я без массажного стола сегодня. Пришлось воспользоваться тем, что есть. Кухонный оказался вполне пригодным. Мне сообщили, по этому адресу живёт человек, который занимается раскопками древних ящеров. У меня имеются некоторые познания в этой области, поэтому сегодня я оказался совсем не подготовлен для целительской работы. Искал специалиста в палеонтологии, а нашёл его нездоровую спину! И как раз оказался востребованным, вот. Если быть более точным, то искал того, кого искал, просто наши представления не всегда совпадают с тем, что бывает на самом деле.
– Если я правильно понял, нашли моего папу, – сказал Марк, несколько озадачившись происходящим. – Отчего же бурят носит армянскую фамилию? Почему Абрамович?
– О, длинная история! – воскликнул тот. – Но, если хотите, можете называть меня Бадмажабэ. Это фамилия моих бурятских предков. А вот насчет Абрамовича, тут уж без изменений.
– Да мне, собственно, без разницы. Оставайтесь как есть. После того, как остров превратился в колонию иудеев, вы с этим отчеством можете баллотироваться в кнессет. Посещаете новую синагогу?
– Нет, я не религиозен, к тому же иудеем не являюсь, несмотря на то что еврейская кровинка порой дает о себе знать.
Процесс лечения как раз вошел в последнюю стадию. После серии звонких шлепков по сегментам профессорского позвоночника, Виктор Абрамович удалился в ванную. Тотчас из кухни донесся голос Марии Ивановны, зовущий к обеду.
Бадмажабэ вышел, брызгая каплями. На нем была зеленая футболка с длинными рукавами и спортивные шаровары.
– Марик, – гулко дыша после процедуры, сказал Борис Валентинович. – Будь любезен, помоги доктору отнести стол обратно.

Бадмажабэ рассказывал о наростах человеческого хребта, шаркая и пятясь в сторону кухни, где стол ножками попал прямо в четыре потемневших отпечатка на полу. После этого бурят во второй раз отправился мыть руки.

От борща Бадмажабэ отказался, сразу взявшись за чай с пирогами.
Мария Ивановна, довольная, что муж без посторонней помощи добрался до своего места, одаряла доктора благодарной улыбкой.

– Хондроз, – объяснил потомок шаманов. – Каждый когда-нибудь заболеет хондрозом. Я уже давно не практикую, но вот, пришлось вспомнить.

Объяснилось также, что у него пятеро подпольных детей и автомобиль.
Поглощая пироги, бурят жмурился.

– И это мой сын! – кричал Борис Валентинович спустя пять минут. – Порождение постсудорожной культуры! А средства?! Где они после двух месяцев гастролей!? Нормальные дети едут в свободную зону, чтобы помогать старикам! Но в нашем случае всё наоборот! Как же! У нас гениальный артист в семье!
– Боря! Мы в помощи не нуждаемся! – испуганно воскликнула Мария Ивановна. – Какое тебе дело как мальчик потратил средства!?
– Мальчику давно перевалило за тридцать. Пора бы уже заняться чем-нибудь серьезным, – хмуро возразил Борис Валентинович.
– Мне пришлось взять кредит на новую гитару, – принялся объяснять Марк. – Теперь вернуть нужно! Переведи пару тысяч на мой счёт, приставы бумаги шлют, угрожают арестом.
– Вот, Маша, ты зря его защищаешь! Возвращать он будет свои, а не мои! – отрезал Борис Валентинович и, вознеся глаза к потолку, добавил: – Господи, зачем он проигрывает на гитаре талант?! Столько денег ушло на этот сибирский университет! Думал, сын обучится, пойдет в науку …
– Папа, мы уже сто раз говорили на эту тему! Я не хочу принимать участие в производстве искусственных людей!
– Твою характеристику взяла в разработку компания Фридмана. Вчера получили уведомление. Вот, кстати, откуда деньги будут перечислены на твой счёт, если, конечно, тебя возьмут! В Тэле и в зоне порта нужны специалисты твоего профиля. Сюда приезжают работать даже из Бразилии и Объединенного Королевства Индийских Штатов. И не забывай, что за ценные мысли стали платить! Вот, Виктор Абрамович, ты только послушай: всё опять упирается в средства! А ведь я говорил ему и повторяю: информация, которую нарыло человечество во всех отраслях науки, требует обобщения. Фактический материал, скрытый в научных журналах, есть необходимость внедрять в производство, а люди, способные это делать играют на гитарах музыку для тряски задниц!..

Марк понуро улыбнулся. Группы уже не существует, музыканты, доведенные до отчаяния отсутствием успеха и денег, перессорились между собой. Марк не знал, правильно ли поступал, убеждая друзей отправиться в эту гастрольную поездку, чтобы завоевывать сердца любителей музыки. Теперь планы рухнули. Он не стал богат, его друзья после увольнения разбежались по свободной зоне в поисках работы, а сам он, разочарованный неудачами, хорошо понимал, насколько прав отец.
 
В ту самую секунду, когда пришла мысль о судьбоносных ошибках зря протекающей жизни, сердце у Марка сжалось, затем расширилось, беззвучный и одновременно оглушающий звон прозвучал по струне тела. Сквозь потолок увиделись звезды, блестящая бровь Луны и почти слившийся с небом плащ, волнующийся за спиной у Бадмажабэ, чьи широко раскрытые глаза блеснули и разлетелись, обретя крылья. Это секундное ощущение показалось долгим, как бессонная ночь...

Сквозь жалюзи зеброй текли струи солнца. Бурят переместился в коридор, откуда доносилась приглушенная речь.

Марк встал из-за стола. Пробормотав слова благодарности за отличный борщ, вышел в прихожую и здесь краем уха уловил последние слова беседы.

– Хорошо, – сказал Бадмажабэ. – Он будет теперь вместе со мной.
Затем он словно под гипнозом ехал в беззвучном троллейбусе, потом двигался вместе с Танияном через большой пустынный двор, посреди которого на колодках стоял потертый автомобиль без колес.

                ПРОВОДНИК И КОРОЛЕВА

Прошумели и распахнулись расписные дверки.
Поднимаясь, кряхтел старый лифт.

На звонок возникла в дверях приветливая женщина в ярком фартуке. За ней в проёме увиделась часть кухни, длинный стол с большой, изнывающей паром кастрюлей. Девочка-подросток разливала по тарелкам суп.

На запах еды топал босой мальчуган. Девочки-близнецы, хохоча семенили следом, чтобы занять места за столом.
Шум и гомон тут же сменился сосредоточенным стуком ложек, а сам Таниян пригласил Марка туда, где в конце коридора располагалась крохотная захламленная комнатка, заставленная картонными коробками, плюшевыми медведями, куклами. Старые покрывала угрюмо лежали на панцирной кровати, в углу притаилась швейная машинка, рядом тумбочка со стопкой виниловых пластинок. На миниатюрной раскладной тахте у стены пылилась ламповая радиола, над которой нависал отставший кусок обоев.

– Не удивляйся. У нас тут обстановка с Большой Судороги не менялась.
Виктор Абрамович вклинил голень между стенкой и тахтой. Тахта шла со стоном. Потомок шаманов стал на колени и двинул её плечом, после чего сунулся вниз, показав оголившуюся поясницу. По мере того, как он пятился, комната постепенно заливалась ярким светом, источник которого пробивался сквозь щель между стеной и полом, и вместе со светом сюда проникал запах только что отшумевшей грозы.
Таниян выпрямил спину, его спортивный костюм затрещал от пробежавших искр, а длинные волосы поднявшейся шапкой медленно заколыхались в воздухе.

У ног Танияна лежал извлеченный из-под тахты камень, напоминающий гигантскую амебу. По её ложноножкам бежали мелкие голубые волны.
– Свет иных миров и сценических фонарей не совмещаются!! – торжественно произнес Таниян.
– Фокусы! – возразил Марк.
– Витя! Зови гостя обедать! – послышался издалека женский голос.
– Aх! Никогда не даст поговорить! – Движением футболиста Таниян пнул камень ногой.
Камень закатился на место, закрыл свет, и аквариумная плотность воздуха схлынула.
– Есть будешь?
– Так ведь обедали недавно.
– Все равно сядем за стол, а то она не отстанет.

Дети исчезли в комнатах.
На кухне младший мальчик не спеша доедал огурец.
– Это Феликс, – сказал Таниян.
Мальчик зыркнул, взял со стола ложку, не прекращая жевать, прилепил себе на лоб:
– О! – сказал мальчик.
– Не балуйся, Феликс, – послышался тихий голос матери.
 
Тот наклонил голову, ковырнул указательными пальцами прилипший предмет.
Ложка упала на стол и раскололась надвое.
– Феликс, снова! Иди играть в свою комнату!

Обращаясь к мужу, она спросила:
– Чага, ходит?
– Еще немного и полетит.
– Хотя бы пошел.
– Полетит, сказал.
– А то бурочки голодные... Гриша, поди, забыл дать корм.

Марк наблюдал, как мальчик слезает со скамейки, как гармошкой скатываются темно-зеленые штанишки и как пружинисто бежит он босыми шлепками по полу.
Проводив глазами веселую фигурку, Марк услышал эхо только что услышанного диалога.

– Бурочки?.. – спросил он.
– Да, Марк Борисович, – женщина поставила перед ним миску с янтарным супом. На дне миски лежал белый кусочек, в форме спирали.   
– Бурочкин хвостик, – произнес Таниян, изогнув бровь.

Это было нежное, почти куриное мясо, хрящ внутри оказался ароматным, словно был сейчас раскушен ванильный бублик.

– На нашей даче растут и бегают съедобные штуки, – сказала женщина.
Она протянула маленькую руку с аккуратными ногтями, – малиновый маникюр резвился искрами перламутровых вкраплений.
– Рада знакомству! Клео! Бубурлачская королева!
– Бубурлач, это по дороге на Бахчисарай? За Приятным Свиданием?
– Точно! – оживился потомок шаманов. – Ты что там бывал?
– У нас дача у водохранилища, отец купил полгода назад... Странно, что я не удивляюсь! Вы мне снитесь? Бубурлач – это миф наших дачников.
– Не всё сразу! Клео, душа моя, дай ему компота…
    
– Меня, наверное, ищут приставы, – вспомнил Марк. – Они долгов не прощают.
– Никто не тронет! – уверенно произнёс Таниян. – Подобные задачки решаются всегда сами. Ручаюсь, в тюрьму не посадят. И убивать не станут. Но если даже станут, – один шаг, и ты по другую сторону. Трекс! Мекс! Пекс!
– Здесь грозит другое, – сказала Клео, остановившись посреди кухни. Её взгляд устремился куда-то сквозь стены. – Он под прицелом.
Марк недоверчиво усмехнулся.
– Да. Теперь и ты это видишь, – кивнул Таниян и спросил: – Ну, как напиток королевы?

– Похож на сок из винограда, не очень сладкий и терпкий в меру.
– Хотелось бы узнать, что за ученик у меня появился. Кого к нам прислали. Расскажи немного о себе.
– Я к вам в ученики не записывался. Вы так говорите, будто сейчас и вправду что-то изменилось. Никто никого не присылал! А моя жизнь теперь значит не больше, чем два часа назад.

– Она значит ровно столько, сколько и любая другая, обладающая смыслом, а смысл есть в каждой жизни, даже очень краткой. Борис Валентинович просил разобраться и за тобой присмотреть, денег предлагал, отказать я не смог. Как отец я могу его понять. 
– Картина под названием «Витязь на распутье». Немного растерянности, куда идти неизвестно, и подсказать некому. Деньги взяли?
– Конечно, нет! Как тут возьмёшь, когда наличные не в ходу! Так расскажешь что-нибудь?

Марк задумался:
– Ну что же, кто-то должен узнать, так пусть это будете вы, Виктор Абрамович. Недавно в Тэле я встретил одну женщину, – в кафе, где прежде работал. Мы вместе приехали в Ирхадашу. Звук её голоса показался волшебным. Будто бы пела душа, которая не принадлежит времени. Перед этим потерял друзей и остался совсем один. Если быть точным, то мы разбежались за два дня до встречи с ней. Аренда концертных залов не окупалась. Из меня никудышный организатор, как выяснилось, и музыканты принялись искать другую работу. Сначала нас было шестеро. Троих завербовали в хайтек, – там нормально платят. Вова Макашин, Эли Ласри и я устроились в кафе, но долго там не продержались и были уволены. Посетители и владельцы заведения не были в восторге от наших песен. И вот перед самым отъездом встретил её в том же кафе.

Он наколол спиральку и положил в рот.
– Вкусно.
– Рассказывай дальше!
– До этого бросил аспирантуру. Отец был очень рассержен...
– Зачем же бросил?
– Там убивали животных, чтобы копаться у них в мозгах. Знаете, Виктор чего хотят все эти глобалисты из Содружества Воды и Суши? Они подсматривают как устроен и действует живой мозг, чтобы создавать  на принципах его работы искусственную модель интеллекта. Хотят сделать из неживой материи настоящих друзей человечества, работников министерств и ведомств, учителей, воспитателей, водителей и капитанов кораблей. Понимаете, они бы желали заменить человека во всём. Я был с этим не согласен. Совесть замучила, вот и бросил. Стал сочинять песни. Выяснилось, не коммерческие, но друзья считали, слова и музыка хорошие. Да не только друзья, другие тоже слушали.

– О чем же пел?
– О времени, о часах, которые тикают в затылок, о том, что всем нам нужны какие-то компромиссы. Про любовь и дождь тоже было. В общем, старался доказать себе и другим, что мы пошли неправильным путём, а человек способен сотворить намного больше, чем искусственное подобие.
– Интересно, понятно! Не ново, правда. Думаю, не совсем так всё обстоит на самом деле, потому что искусственный интеллект создаётся для помощи человеку, а не замены во всём. Можно подробнее про женщину? Что случилось между вами? Почему тебе удалось её привлечь? Ты обычный парень, ничем не примечательный. Марк, только не обижайся, я ведь могу ошибаться.

– Да, конечно, я не отличаюсь решительностью. Но вдруг повёл себя смело, даже слишком. Любовь, эротика, я пока не успел разобраться, что возникло между нами. Потом, когда ехали домой, такая химия пошла, даже не обратил внимания на расправу с таможенниками.
– С кем? Подробнее!
– Они хотели меня с поезда снять, а она их подпалила. Забавно вышло, и обошлось без последствий. Кажется, обошлось.
– Тебе не показалось это странным?
– Тогда нет, но теперь я думаю, это весьма необычный способ решать проблемы… Чага, Чага, кто такой этот Чага, который полетит? О ком это вы говорили?
– Чага – это автомобиль времени, которое стучит в затылок, он во дворе стоит…
Марк поднялся и выглянул в окно.

Автомобиль по-прежнему стоял посреди двора на колодках.
    
– А почему без колёс?
Таниян развёл руки и хлопнул себя по бёдрам:
– Именно! Колеса просто необходимы! Ведь из-за них мы в Бубурлач не едем! Воры отвинтили, но теперь я знаю, где искать. Сегодня вернут, и королева накормит бурочек!

– Да, заждались, наверное, – сказала Клео. – Может быть, успеем приехать, пока голод их не одолел? И потом, знаешь, Виктор, не хотела говорить, но придётся. Пришло письмо насчет детей. Интересуются, почему мы не зарегистрировались на воспитательной площадке. Они серьёзно взялись за нашу семью!
– Если Марк Борисович сопроводит меня, то скоро будем в правильном месте.

– Ты меня услышал? – спросила Клео.
– Я пока не решил, стоит ли отправлять девочек в эту новую школу.
– Они не пойдут к искусственным людям! Ты ведь не знаешь, что творится на этих площадках, – Клео рассердилась и в сердцах стукнула пустой кастрюлей по столу.

Таниян сказал:
– Профессор прав. Пока я занимался его позвоночником, у нас была интересная беседа. Есть интернаты, где всем заправляют андроиды. Думаю, можно этому противостоять, раз системщики не оставляют нас в покое. Мы упустили проблему, поэтому пускай Люлю отправится на разведку. Чуть позже мы сумеем её вытащить оттуда.
– Ничего системщики не успеют сделать, если уедем подальше. Может быть, останемся навсегда в моём королевстве? – Клео с досадой покачала головой. – Порой кажется, вся наша борьба не имеет смысла. Такое ощущение, что на землю напали инопланетяне.
– Нет! Это наш мир, здесь без помощников не обойтись! Если хочешь оставайся на даче, стереги свою Москву! Мне необходимо быть здесь!
– Прежде нужно поговорить с Люлю! – произнесла Клео.
– Вот и поговори пока мы за колёсами съездим!
– Ладно, постараюсь уговорить.

Марк сказал:
– У меня появилось много вопросов!
– Да, конечно, я понимаю. У меня тоже есть вопросы. Вот попадём в Бубурлач, там у мудрого дерева можно кое-что разузнать. Но сейчас колёса важнее.
– Самое важное – это наши девочки. Не забывай об этом! – вставила Клео.
– Ну что ты, дорогая, я помню о них всегда! О Люлю не беспокойся, она взрослая, справится!

                ШПИОНКА

Тох отключилась, открыла глаза, поднялась и, подойдя к широкому окну, раздвинула шторы. Теперь пришло ясное понимание правильности взятого следа. Возможно, очень скоро через мишень она увидит Цветной мир. Увидит Бубурлач. Теперь её задача в том, чтобы наблюдать:

Их было трое взрослых бродяг плюс один подросток. Взрослые вышли из стен Бахчисарайского приборостроительного института, – того, что в период Большой Судороги благополучно реформировался в Институт консервно-компьютерных технологий. Инженеры их профиля давно не нужны, – несколько лет назад, благодаря андроидному буму и печатанию пищи роботы отобрали у них профессию.

Полгода назад прибился Егорка. Друзей этого мальчишки одного за другим отловили на свалке полицейские. Младшие из прежней компании подростка теперь воспитываются в интернате, а старших передали в промышленную зону Урании.
 
Гулявшие во хмелю в поисках пустых бутылок и банок инженеры поспорили, и один из бродяг снял все четыре колеса со старой машины во дворе, отвинтив болты плоскогубцами.

Теперь бездомные сидели на свалке вокруг стола, сложенного из картонных коробок, пили полуживое пиво, беседуя на темы политического мироустройства и места, которое занимает в нем архипелаг.
 
На стол время от времени кто-нибудь выкладывал добычу, принесенную из города или найденную среди мусора.

Все они были свободны, оборваны и счастливы.  Лето дарило теплые капли дождя, алкоголь и сигареты. Чайки кричали над морем курящегося мусора, создавая звуковую иллюзию курорта.

– Неплохое пиво, – сказал Спира. – Жаль тёплое. И бычок кончился. Вкусная рыба.
– Нам бы на Кимр попасть. Там бычки на мидий хорошо ловятся, – сказал Седой. – Только зимой из тех мест уходить надо. Ветрено, и домов свободных нет. Здесь есть, а там с огнём не найдёшь.
– Киммерийцы злобны.
Спира поставил пустую банку на стол и уставился вдаль.
– Нет, они христиане, – сказал Костыль, пытаясь прикурить обрубок сигары, найденной позавчера около порта.
– И что?
– Христиане добрые.
– Мне говорили они злые, – сказал Спира.
– Ничего подобного, – сказал Седой. – Я родом с Кимра. Другая вера, другие порядки. 
– Не согласен, думаю везде одна и та же религиозная хрень, – сказал Спира.
– Лодку имеешь на Кимр плыть? – спросил Костыль, задумчиво потерев больную ногу.
– Были бы пиары... – сказал Седой.
– Вчера говорили про деньги! – воскликнул Спира.
– Договорились про деньги не говорить! – поддержал Костыль.
– Колёса тяжёлые. Железо с резиной против ветра и жести. Плюс мы вчетвером, – Седой пожал плечами и задумчиво посмотрел на зачехлённый агрегат, стоящий неподалеку от сарая.

– Втроём! Собаку и Егора оставим, – убьются с нами на фиг. За колёсами Монгол придёт. Нужно думать, где другие возьмём, – сказал Костыль.
   
– Зря снимал эти колеса, дракон не потянет. Нужно было взять и просчитать что к чему. Завели меня дурни на воровскую дорожку, а я повёлся.
Спира досадливо плюнул в сторону, плевок свернулся в шарик и покатился по пыли.

Седой решил вернуть разговор к рыбной теме:
– Не надо в Корчев, пойдём лучше в порт, он гораздо ближе, и лодка не нужна. Глосика с причала половим. Хорошая рыба, не хуже бычка, а снасти у нас имеются.
Спира опустил руку под выцветшую коричневую рубаху, потянул шершавую нечистую ладонь к ребрам, где давно чесалось. На его обросших щетиной щеках появилась гримаса удовольствия.
– Дурак ты, Седой, – сказал он. – Охрана постреляет всех разом. Глазом не моргнёт. Говорю, надо бросать побираться. Паспорта оформим, и в Тэлу на заработки. К черту дракона, да и колеса нужно теперь назад нести. Столько хлопот, с ума с вами сойдёшь!
– А с моей ногой только в свободной зоне работать. Скажешь тоже – Тэла! – Костыль покачал головой. – Молодые медкомиссию не проходят. Тебя, Спира, наверное, могут взять, ты сильный старик, два колеса на себе тащил, так пусть тебе чип и вставляют! Я лучше здесь, на свалке останусь.
– Конечно, – согласился Спира. – Чипируют, прощай вольная жизнь. Наша последняя надежда – дракон.
– К туркам унесет, а турецкую тюрьму я в гробу видал, – сказал Седой.
– Почему же непременно к туркам, может и к тарханским мусульманам занести. Они наши, нормальные… Давай запустим, – предложил Костыль.
– Подожди. Тут к нам гости… – прищурился вдаль Спира.

Со стороны сосновой рощи послышался звук мотора мусорной машины.
Чайки заволновались, крича, бросились в воздух.

Седой допил пиво и сказал:
– Теперь на пирс не пускают. Там сухогрузы, оцепление, пикеты. И кто знает, чем тарханские лучше турецких? Пропуска нужны. Теперь на Тархан и Кимр простому человеку без ксивы не попасть. 
Спира покосился на сарай, где сложили колеса.
– Монгол придёт, что говорить будем? – спросил Седой.
– Катили, тащили... – махнул рукой Костыль.
– Потому что вы сомневались! – вскинулся Спира. – Зачем сомневались! Руки есть, плоскогубцы есть – можно открутить!
– Ты пей пивко, – улыбнулся Костыль. – Выиграл, – пей! Вспоминай, как вчера втроем четыре колеса, – пять километров. Старые, пьяные, безмозглые!..
– Егор, ты где там!? – крикнул Спира.
Из сарая высунулась лохматая голова:
– Чего тебе, старый?
– У тебя зрение хорошее, глянь мусоровоз или кто похуже к нам в гости!
Далеко в карьере, словно в ответ на эти слова раздался глухой взрыв, и они телами ощутили нервный отклик земли на него.
Седой пошел в сторону сарая, где спрятал между колес бутылку портвейна. За ним двинулся серый комок шерсти с хвостом.
Егор приложил козырьком ладонь ко лбу:
– Не боись, не воронок!

– Не пойму я их, – вернулся с бутылкой Седой. – Кому помогают, зачем помогают. Нам только мешают, корабли эти заморские. Как на пирс теперь попадешь, сам не знаешь. Раньше всё наше было, а теперь побережье кому-то принадлежит. Портвейн кто будет?
– Собака наша точно не будет, Егор мал еще, а так все, – сказал Костыль.
– Никто никому не помогает, – рассудил Седой. – Торговля, брат. Порт теперь часть свободной зоны. Газеты собирать надо, а не пивные банки. Там всё написано.
– Нашёл себе малого! – обиделся Егор, заглядывая под брезент.
– Не лезь к дракону! – приказал Седой. – Сколько можно говорить!
– Чик, старый пьяница, иди ко мне, псина, налью из своей доли! Сказал бы вам шерстяной пару ласковых слов, если б мог. Он, как мы – старый, слепой и такой же алкаш.

Спира внимательно смотрел, как приближается мусоровоз. Подозрительно смотрел. Ему показалось странным, что водитель не избавился от груза у большой мусорной горы, a ехал теперь дальше по дороге. Прямо к ним ехал.
– Мало ли что в газетах пишут! – сказал Костыль. – Китайцы сами по себе, османы сами по себе, а мы ни хрена никому не нужны. У них корабли и товары. У нас дракон. И вот гости ещё…

Через ветровое стекло Марк наблюдал застывшие в закатном солнце камни, на которых, как он знал, просматривались отпечатки панцирей трилобитов. Здесь миллиард лет назад был океан, об этом ещё в детстве рассказывал отец. А теперь дымит океан мусора. В эту минуту Марк видел кругом воды первобытного моря и будто исчезает весь нынешний пейзаж среди лучей доисторического солнца. И моментально пронеслась в сознании вся эволюция от простейших одноклеточных до страдающих самомнением узконосых обезьян, именующих себя людьми и занимающихся воровством нужных и ненужных предметов.
 
Воображаемая картина показалась забавной, и он улыбнулся.

Пневматика тормозов шумно пыхнула. Под колесами заверещал пыльный перекат камней, машина остановилась.
Таниян надел серую фетровую шляпу и выбрался из кабины. Марк вылез следом, и они подошли к столу, сооруженному из двух старых пней и картонных коробок, на которых  лежала столешница из свалочных досок.

– Ну вот вам и Монгол, – ехидно улыбнулся Седой (в одной руке штопор, в другой бутылка). – Может, выпьешь с нами?

Таниян не ответил. Он стоял молча, в синих потертых шароварах, пошитых Клео для занятий айкидо, в льняной серой рубахе, рукава которой были закатаны до локтей.
К шляпе недоставало звезды шерифа, дабы тихое спокойствие созерцания пуще окрасило угрозой пейзаж вороха одеял и пивных бутылок.
 
Пыль осела, а он так ничего и не сказал.
Чайки прекратили орать и расселись.

Наконец Таниян спросил:
– Спира кто?
Костыль и Седой переглянулись. Теперь только обкусанные рыбьи головы напоминали о Спире.
– Может, стаканчик? – повторил Седой.
Водитель мусоровоза высунулся из кабины:
– Долго ещё!? Мне в город надо!
Марк обернулся, кивнул:
– Сейчас.
– Колеса где? – Таниян спросил тихо, без враждебности, но Костыль насторожился. Подумал, надо бы Спире выйти, потому что взгляд и голос Монгола показали: нужно без оправданий, сразу вернуть. Пусть потом уходит с миром.
– Спира! – крикнул Костыль. – Давай сюда!
Из сарая выкатилось колесо, за ним второе и третье. Спира объявился в проеме и замер, зажав четвертое между ног.
– Извини, Монгол, выпили вчера, – сказал издали Спира. – Ты не думай, у меня совесть есть, но дело принципа. Не верили, что плоскогубцами отвинчу. Ну я и отвинтил. А потом не верили, что допрём до свалки. Вот и допёрли. Извини.
– Я не монгол, – сказал Таниян. – Извинить не могу. Украли – значит, воры.
Спира подкатил колесо к ногам Танияна.
Разгибаясь, охнул, потёр поясницу.
– Мы не воры. Мы тут, на свалке живем. В городе вещи собираем – для хозяйства. Мы инженеры, все трое. Работы нету, жилья нету, вот и бомжуем. А, пакость!
И снова принялся тереть крестец.
– Тяжести поднимать не надо! И пить не надо! Тогда болеть не будет!
– Может, подлечишь? – спросил Спира.
– Ты мне вред, а я тебе пользу!? – удивился Таниян. – Дед, воруй меньше! Вот я водиле четвертной перевёл за свои же колёса. А поясницу твою кнутом бы полечить!
Водила, услышав, что говорят о нём, тут же занервничал и посигналил:
– Едем, что ли!? – крикнул он из своей кабины. – Давай колёса в мусорный отсек, и едем! Время!
– Ну, хорошо, инженеры, бросайте добро в машину. А поясницу Марк Борисович полечит, он ученик мой теперь. Завтра в пять приходи. Мы как раз вернемся.
– Куда приходить?
– Во двор.
– Врёшь.
– Дурака не валяй, дед! Жильцов спросишь, подскажут!
– Марк Борисыч, этот что ли? Ну как будешь лечить, Марк Борисыч?
– Битьём.
– Бить-то что, как?
– Не что, а кого! По спине, как в бубен.
– Ага, приду! Нашел дурака!
– Ну и страдай!
– Если бы знать точно, пришёл бы! А то вдруг за колёса проучить хотите?
Колеса тем временем загружались в бункер, заботливо устланный какой-то тряпкой.
– Готово, – сказал Седой.
– Проучить я прямо здесь могу. Не беспокойся, до смерти не забьет, - сказал Таниян. – А за воровство все равно ответишь! Это не я, это закон Кармы. Так-то! Ну, Марк Борисович, давай в машину!

Мотор призывно взрыкивал, повинуясь нетерпеливым нажатиям шофёра на педаль.
Через минуту мусоровоз, поднимая пыль и чаек, ехал к мусорным бакам Ирхадаши. Глядя сквозь эту пыль на малиновый сироп закатных облаков, Спира глотал горькую слюну.

– Ага, так я и пошёл к тебе спину лечить. Дебил я что ли!
– Зря ты, – возразил Костыль. – Про Монгола много интересного рассказывают, говорят, он чудеса творить может.
– То – Монгол, а это – ученик. Чуешь разницу?
– Такие люди кого попало в ученики не берут, вот что я скажу.
– Ну что, может портвейну выпьем за решение проблем?
– Давай!
– Собаке налить?
– Перебьётся. Как выпьем, расчехляй. Запускать будем, все ж таки радость!
– Сами-то полетим?
– Нет, в холостую пока. Пробный вылет.

Осенью 55-го года от начала новейшей эры, Марка отправили в Новосибирск на учёбу, где он провёл несколько напряженных лет, постигая изучение нейронных связей высших млекопитающих и составляя аналогичные модели у андроидных носителей разума. Университет, где он учился занимался также проблемами восстановления памяти, во многом утраченной во время Большой Судороги. Споры между нейрофизиологами, психологами, философами и лингвистами этого вуза порой переходили в настоящую войну. Представители буддийских и христианских монастырей, входивших в царское правительство и курировавших образование, сильно повлияли на студенческую среду. В результате у Марка возникли серьезные сомнения в правильности выбора. Раз человечество запуталось в восстановлении событий новейшей истории, то, может быть, следует заглянуть в глубину веков, исчисляемых сотнями тысяч лет. Здесь сфера интересов отца в области палеобиологии планеты казалась намного увлекательней.
 
На обратном пути размышления Марка ушли далеко от тех доисторических эпох, которые виделись по дороге на свалку. На короткое время он даже забыл о Тох, но в силу болезненной привычки к самокопанию рассуждал так:

«Однажды в обществе появляются очертания тела, излучения глаз, вибрации голоса, увлекающие силой. Они создают образ, который проходит сквозь многие судьбы, – некий поначалу яркий символ, который даже скрывшись в тумане времени остаётся в памяти народа под именем Демиурга. Он создаётся мозгом, летописями и памятниками, сохранившимися с досудорожных времен, существует в сознании всего общества как почти живая картина. Ведь зачем-то творят кумиров, будь то поп-звезда или президент! Если существуют те, кому необходимо воздевать руки, то, кажется, нужно только приложить силу таланта чтобы воплотиться в какого-нибудь вождя. Но вот явился провал музыкальной карьеры и понимание ошибочности всего, чем я жил. Нет! Мир движется по другим законам! Теперь очевидно, что этих законов я не понимаю! Людям нужна другая музыка и другие слова! Может быть, даже другая наука. Дело не в рекламе. Выхолощенные души требуют такого же искусства. Никаких больше иллюзий! Фокусы Танияна попробуем как-нибудь разгадать. Посмотрим, что будет. Нести разумное, доброе, вечное в этот меняющийся к худшему мир, дело пустое, потому что в будущем разумному, доброму и вечному не видится места. Странно что я вообще об этом думаю. Это всё наверное пришло из книг, прочитанных в детстве. Где теперь эти книги?»

– Ну, вот, можно отправляться в Бубурлач!
 
Таниян сосредоточенно оттирал руки носовым платком.
 – Черти, надо же, поспорили! Колеса приладим, и скоро увидишь своими глазами краски иного мира. Не грусти, не думай, просто отвлекись!
– Мне обязательно ехать? – спросил Марк.
– Ты в опасности! И потом, Борис Валентинович просил.
– Эх! Посмотри, бродяжий дракон! – воскликнул водила. – Инженеры опять запустили!
Высоко в небе раскинул паруса громадный серебристый змей в виде корабля.
 
Он ревел на ветру.
Дети Ирхадаши выбегали из домов.
Их родители тревожно смотрели в окна.
Каждый, имел возможность проследить как по направлению к змею со стороны порта летит маленькая ракета…

«Они не могут, – подумал мальчик. – Они не могут делать так, как делаю я».
Мальчик ходил по периметру комнаты, раскачиваясь туловищем вправо и влево. Головой он качал тоже. Забавно мелькая, переворачивались полки с книгами – будто взмах серого лошадиного хвоста перед глазами, а затем остановившийся на секунду угол комнаты с паутинкой. Раз, два, – снова лошадь хвостом, и застывшая на стене картинка с Аленушкой, плачущей о своём Иванушке. И снова, – тра-ляля, – конский хвост, после которого появляются застывшие на полу паровозики и машинки.
«Мама сердилась за ложку. Я сломал ложку! Сломал ложку! Трам-пам! Опять светит! Опять светит из всех углов!»

Он помнил, что мама просила не выходить из комнаты, и знал, что она скажет в самой серединке себя, как только он появится, нарушив запрет:
«Ох, мой Феликс, мой маленький беспокойный Феликс, его снова тянет к ложкам и вилкам».

Мальчик отправился на кухню, а Люлю, которая следила как он идет и все еще раскачивается, погрозила пальцем, рассмеялась. Люлю всегда смеется, если он так расхаживает, качаясь будто медвежонок из старого мультфильма, который они смотрят каждый вечер. Косолапо, враскачку он шагает туда, где моется посуда.
 
«Я отдам тебя, – скажет мама. – Отдам учителю музыки. Вот тогда будешь знать, что ломать ложки совсем не то, что извлекать звуки».

И все равно, несмотря на запрет, он держит свой путь к маме, чтобы задать вопрос.
Клео как раз подвешивала сковороду на крючок, когда увидела сына, и пока фраза возникала, он терпеливо ждал.
«Ох, мой Феликс...»

– Я отдам тебя учителю музыки, тогда вот будешь знать, что ломать и крутить ложки совсем не то, что извлекать звуки!
– А! Па! Буру-ча, а? Га! – так сказал Феликс, потому что он думал гораздо быстрее и лучше, чем говорил.
– Правильно, папа идет домой, – отвечала мама.
– Уру-ч! Лю! Уру-ч! Са!
– Да! Конечно. Санечка, Сонечка, Люлю и ты. Мы все поедем.
Мальчик покачал головой.
– Е! Дя!
– Не волнуйся, не останешься. Мал еще! Значит, ты говоришь, папа берет его. Ну что же, раз он решил... Тогда Люлю присмотрит за квартирой.
– Я хочу вместе со всеми! – Люлю только что подошла и слушала с интересом. – Можно мне со всеми?

Глаза у неё блестели от навернувшихся слез.
– Подождем папу. Послушаем, что он предложит. Феликс утверждает, что Марк Борисович отправляется вместе с нами. Он должен там побывать, а Чага всех не вынесет. Гриша присмотрит за твоей пони, я прослежу.
– Ах!
Люлю топнула ногой, резко отвернулась и почти бегом скрылась у себя, хлопком двери выразив несогласие.
 
Во дворе Марк и Таниян задвигали под Чагу домкрат. Желтый свет дворовых фонарей оказывал им свою тусклую помощь.

– Это же какую клешню надо иметь! – сказал Виктор. – Такие болты, и руками!
– Придумал приспособление, даром, что ли инженер.
– Погляди, на головки болтов. Одни без следов, а другие поцарапаны. Вот, смотри, видишь борозды от плоскогубцев? Не перевелись еще богатыри!
– Поставим Чагу на колеса, а дальше что? Домой-то подбросишь? Мне выспаться надо, смыть дым впечатлений. И потом ждут меня. Я не могу всю дорогу за тобой ходить.
– Кто, певунья ждет? Мне бы взглянуть на неё.
– Зачем?
– Женщина может навредить, помешать.
– Тебе твоя королева мешает?
– Давай крути. Поднимаем осторожно... Я сейчас колесо надену, а ты колодку отодвинь... Ну вот. Как она может мешать! Сам подумай, она ведь королева, а я, стало быть, король. Думолист говорит, что я не король, а Проводник, такое слово звучит у меня в голове когда мы общаемся. Ты только не спеши думать, что у меня не все дома. Поверь, существуют говорящие деревья.

Вестник заиграл. На связи была Тох.
 
Она по-прежнему находилась в темно-серых тонах той комнаты, куда сумерки крадучись замешивали сквозь окно малиновые тона и слышала себя, будто находилась одновременно и в кресле, и во дворе. Легкого энергетического толчка сквозь кристалл оказалось достаточно, чтобы ясно увидеть лицо Бадмажабэ, автомобиль и даже исцарапанную головку болта на колесе.

– В Бубурлач собрался, дорогой? Это очень хорошо! Когда вернёшься, расскажу что-то важное. Я нашла работу в порту, сегодня первое выступление. Поезжай с Проводником, это полезно для всех! Обнимаю!

Тох отключилась, не дав и слова вставить.

– Невероятно! С ней точно сойдёшь с ума! Откуда всё знает, ума не приложу!
– Разрешила что ли?
– А мне-то что! Я сам по себе. Мне ничьих разрешений не надо. Она в портовом клубе петь подрядилась… Когда вы с ней успели сговориться, зачем?!
– Постой! О чём узнала? С кем сговориться?
– О бубурлачской даче, о чем же еще! Сказала, не возражаю, – поезжай, сказала. Я тоже хотела бы с тобой, но работа!
– Певунья знает куда отправимся? И хотела бы вместе с тобой?
– Обязательно поезжай с Проводником в Бубурлач, так и сказала!
Таниян уронил последний болт.
– Не смотри на меня так! Я её в глаза не видел! Подслушивает, что ли!
               
                ВТОРОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В БУБУРЛАЧ

Когда остались позади лабиринты дворов, освещаемых пятнами фонарного света, машина свернула на Корсуньскую трассу.
Таниян включил пятую скорость. Едва заметный толчок снизу, и Марк увидел живую карту города.

– Летим! Летим! – пропели в терцию Санечка и Сонечка.
 
Ничто не дрожало под колесами, и никакие звуки не проникали извне.
Марк, уткнувшись лбом в стекло, рассматривал сверху тёмные трапеции полей. Полет Чаги становился все более реальным и почему-то духа не захватывал. Напротив, это был момент его невесомости, который неким образом связывался с невесомостью тела.

– А если нас собьют? – спросил он.
– Не собьют, – покачал головой Таниян. – Их приборы не способны видеть сквозь миражи.

В воцарившейся тишине больше не хотелось задавать вопросы, – если Танияну угодно рассказать, то расскажет, если же нет, то всё прояснится после того, как Марк откроет глаза и проснется. Это всего лишь сон, долгий и странный!
Но он не проснулся, даже когда Чага опустился на кочковатую лесную дорогу, и колеса всё чаще стали преодолевать промоины. Слышался реальный звук натужных оборотов мотора. За окнами машины, на светлеющих предрассветных полянах то и дело проплывали двухметровые стебли хвощей.

Таниян поменял ближний свет на дальний, прищурился. Сумрак бледнел в уходящем тумане. К первым лучам солнца примешивались оптические обманы, из леса то и дело выступала движущаяся тень, косо падала на лобовое стекло, наезжала на крышу, стекала вниз по заднему стеклу. О чем-то голосили потревоженные птицы.               
Потомок шаманов недовольно ворчал:

– В этом месте можно увязнуть. В прошлый раз антиграв подключал, потому что солнца не было. – На секунду повернул лицо в сторону Марка, уточнил: – В двигатель антиграв встроен, подарок другого мира, подзарядка у него солнечная, понимаешь?
Марк понимал. Что может быть проще! Вот гораздо непонятнее была растительность снаружи. Короткие деревья с листьями, напоминающими огромные веера среди густого подлеска из растущих в полутьме каких-то слишком уж высоких папоротников. И вдруг, после одного из поворотов еле видной дороги свет померк под стеной сорокаметровых деревьев.

– Добро пожаловать в чистый мир, – объявил Таниян.
Он отправил ладонь в накладной карман рубахи, извлек из него прибор, похожий на часы. Дисплей о чем-то подмигнул зеленым светом непонятных знаков.

– Вовремя! – кивнул Виктор, улыбнулся и добавил:
– Ещё два поворота в конце этой рощи.

Они ехали медленно, подминая цветущую траву, – сквозь опущенное стекло проникал её шелест и аромат. Впереди открылась яркая солнечная поляна. Марк посмотрел наверх и понял, что находится очень далеко и от своего дома, и от своего времени.
Он обернулся. Санечка спала, уткнувшись носом в мамино плечо, Феликс тоже спал под обнявшей его рукой. Клео задумчиво молчала.

 Сонечка смотрела на цветы за окном, улыбалась и тихо выводила себе под нос мелодию счастливого и покойного настроения.

– Виктор Абрамович, а что такое Менлира? Откуда шёл свет, и что с ним нужно делать? Что за подарок иного мира, этот антиграв?
–  Откуда мне знать? – ответил тот. – Лиайны, возможно, знают, но появляются редко. Если когда-нибудь снова увижу, у самого вопросов будет много. А сегодня у нас есть только Думолист, правда он не всегда разговорчив. Он, знаешь ли, с настроениями.
– Кто такие, лиайны?
– Хороший вопрос. Опять, – не знаю! Показали путь в Бубурлач, научили пробиваться сквозь миражи… Да не смотри так! Там – явление природы! Тут – Чага с антигравом! Здесь и сейчас – Бубурлач, и всё, что в нём! А если кто-то объясняет, будто стал ему известен закон или формула, стоит ли верить? С объясненным мироустройством жить легче и вроде бы проще. Вот объяснил и тут же перестал чувствовать. Перестал чувствовать, значит неизведанного нет, оно уже втиснуто и загнано в формулу или там формулировку. Значит можно спокойно зарабатывать и считать деньги. Можно спокойно есть, спать, размножаться и убивать. Всё так просто, что жить можно только в рамках своих собственных удовольствий. Можно, например, любить жаловаться и плакать, можно любить охоту и рыбалку, любить гулять по берегу моря, любить женщин, или выпить, а потом ходить по снегу. Знаешь, – ходить и хрустеть подошвами теплых ботинок... В общем, много разных приятных тебе и совсем неприятных кому-то другому вещей. А ты хочешь, чтобы они тому, другому, были тоже приятны. А ему совершенно все равно, что ты любишь ходить по снегу, но он уступает твоим настоятельным просьбам и шагает рядом, чтобы сделать тебе приятное одолжение. Он сопровождает тебя и думает, – хорошо бы сидеть сейчас дома, смотреть трансляцию спектакля и пить горячий чай. А потом простужается и сожалеет, – ну и пусть бы себе сам ходил. И поэтому кто-то придумал универсальное удовольствие, такое удовольствие, которое нравится абсолютному большинству. Это называется считать свои деньги! Но все по какой-то причине всегда получают его в одиночку. Ведь ты же не скажешь другу или подруге, слушай, а давай вместе пойдем и посчитаем мои деньги. Или, слушай, пойдем и посчитаем вместе твои деньги. Вот так произошла Большая Судорога. Так разрушился старый мир.

– Из-за того, что каждый любит считать деньги или совершает поступки согласно чужой воле?
– Из-за того, что люди совершенно ничего не помнят!
– Я тебя про Лиру спросил, а ты мне про память и Судорогу. Ты это всё к чему тут завёл? Не понимаю!
– Что тут непонятного? И потом – Менлира, а не Лира.
– Так объясни! Что рядом ходить!
– Ну, знаешь, про это "рядом" еще писатель Толстой писал водной очень старой книге. В смысле, "рядом" с тем, что явилось причиной именно такой жизни. Чтобы это понять Толстой даже деньги считать перестал. И он, я думаю, кое-что понял. Сделал большой такой шаг и умер. А тебе невдомёк, что этот шаг он сделал для тебя и для меня.
– Надо же! Ты и Толстого читал! А я думал просто монгол.
– Я не монгол, а бурят. Только отец у меня еврей. Бабушка и мать бурятки... Это тебя раздражает?
– Нет, не раздражает. Просто не знал, что буряты Толстого читают.
– Ты слышал, что я сказал? Я сказал, что отец у меня еврей!
– А почему армянская фамилия?
– Отчим армянин. Ясно теперь?

– Я читал Толстого, но ничего не понял. Города какие-то странные, – Москва, Петербург, французский язык, фантастика что ли?
– Так ты из этих?
– Из этих.
– И в институте учился?
– Учился.
– И про Москву не знаешь?
– Не знаю.
– Ладно, Москва – это город такой. Раньше он был на одной планете, а теперь переместился. Про Менлиру и Москву я почти ничего не знаю. Просто бьёт у меня в квартире из-под пола свет. Представь, что ты выиграл в лотерею миллион и спрашиваешь: «А что это такое?! Откуда взялся этот миллион, что я с ним должен делать?»

– Пач! Пач! – сказал проснувшийся Феликс, показывая пальцем прямо перед собой.
Навстречу машине двигался всадник. Он пересёк дорогу, подняв правую руку в приветственном жесте. Затем развернул коня и мелкой рысью поскакал рядом. Это был совсем ещё мальчик лет пятнадцати в клетчатой рубахе с короткими рукавами, синих джинсах и коричневых сапогах со шпорами. Кисти мускулистых рук с поводом свободно лежали на конских лопатках.

Таниян и всадник стали замедлять ход и вскоре остановились.

– Гриша! Гриша! – воскликнули проснувшиеся девочки.
– Здравствуйте, – сказал юноша, обращаясь ко всем, сидящим в машине. – Хорошо, что приехали, а то я уже подумал, не случилось ли чего.
– Случилась кража колес, – сказал Таниян через раскрытое окно. – Что нового в поселке? Судя по дороге, появились машины с Земли!
– Может и так. Только я незнакомых людей не видел. Михалыч на грузовике кирпич возил, вот дорога и разбита. Он камин хочет построить. Говорит, электричество зимой плохо обогревает.  Я трех фазанов на кирпич сменял. Может, и мы захотим камин. А так – всё хорошо. Только бурочки без мамы клювы от еды воротят.
Таниян, заметив, что юноша то и дело с недоверием смотрит в сторону Марка, спохватился и представил их друг другу:

– Познакомься Марк Борисович, – мой старший сын Гриша, а это Марк Светов, прошу любить и жаловать.
– А где Люлю?
– Осталась дома. У неё есть работа на Земле.

Через пять минут езды по ухабистой лесной дороге, взору открылись одноэтажные и двухэтажные дома с балюстрадами, разделенные чередой кустов и деревьев. Лай собак напоминал дачу в Кизиловке, только лес более высокий, а дома из белого камня, некоторые с колоннами.

Удивляло отсутствие линий электропередач и труб, не было также и заборов, словно люди, живущие здесь, не стремились к обособлению.

Дорога пошла вниз, она заросла травой и оттого была бесшумной. Спина всадника скрылась за пышно цветущими кустами оранжевой сирени.
Остановились напротив белого двухэтажного дома.
Клео понесла уснувшего Феликса в дом, Таниян и девочки последовали за ней.
Во дворе, у привязи Гриша ухаживал за конем.

Посреди двора раскинулось гигантское дерево. 
Повинуясь зову, возникшему в глубинах то ли сердца, то ли сознания Марк сделал несколько шагов к этому дереву, но внезапно стал, как вкопанный.
По земле сновали зеленые желуди.

Некоторые падали в траву, и у них тут же отрастали зеленые завитые усики. Ветви пели, казалось, поглаживая упавших мелодией шелестящего ветра.  С помощью усиков желуди проворно тащили наверх по стволу белые коконы. Добравшись до большого дупла, они исчезали в нем, а затем снова выходили наружу и шли вниз, образуя две ползущие в противоположных направлениях цепочки. Сошедшие с дерева существа, растекались по лесу.

Стоило только Марку подойти, как его окружили. И вот он стоял посреди зеленой копошащейся массы, причём эта масса пищала, стуча по туфлям лапками-стручками, а он боялся шевельнуться, чтобы невзначай кого-то не раздавить. И так бы он ещё долго простоял, если бы внезапно не прозвучал отчетливый голос:

– Любопытные! Вам что делать нечего? Каждый, имеющий поручение, марш трудиться!
И тут же посыпались врассыпную мелкие тельца, с гомоном скрываясь в цветах и траве.
– Под каким именем явился на сей раз? – поинтересовался тот же голос, звучание которого воспринималось внутренним слухом. Казалось, некое «я» потеряло управление и, отделившись от истинной личности Марка, принялось вести беседу на главенствующих правах.
– Меня зовут Марк. Не понимаю, какое имя должно быть еще? 
Он почувствовал, что хозяин голоса несмотря на то, что звучит в голове, расположен снаружи и вернее всего является деревом.
– Кто говорит?! – спросил Марк.
– Я, Думолист! Подойди! Располагайся на корнях!

Марк сделал два осторожных шага, увидел, что трава, которая покрывает корни, кое-где примялась, а кое-где вздыбилась, образуя удобную выемку.
– Прошу сесть.

Дерево погрузилось в тишину. Ветви остановились. Начиная от высокой макушки, до самых корней возникло молчащее поле безветрия.
После того, как Марк присел на живую подстилку травы, голос продолжил:

– На прошлом витке, ты называл себя Кириллом, и выразил желание не уходить навсегда со своей планеты.
– Думаю, тут ошибка. Мне никогда не доводилось бывать в этих местах.
– Приходил вместе с женщиной, которую звали Анна. Вы оба решили вернуться на свой земной остров. Помнится, мы вернули вас обратно.
– Нет, этого не может быть! Я здесь не был, ни один, ни вообще с кем-либо! Никогда!
– Знает ли Марк, где он теперь находится?
– Это Бубурлач, так сказал Таниян.
– Планета Цветного мира – Гамма. Бубурлач – это название, придуманное приматами, поселившимися здесь. Так ты утверждаешь, что никогда не бывал у нас?
– Нет, не бывал.

– Мы поможем вспомнить! Это имеет значение потому, что вы по-прежнему вместе с Анной! Но кое-что изменилось. Она сейчас просто следит за тобой.

– Что это значит!?
– После того, как человечество пережило Большую Судорогу, монады Анлаха сумели хитростью завладеть множеством земных тел. Двери Среднего мира для них закрыты. Здесь физическое присутствие посланцев бесцветного мира невозможно, поэтому за тобой наблюдают  издалека с планеты Земля. Будь так любезен, достань камушек из воротника своей рубахи.

Марк нащупал на воротнике перекат мелкого и твёрдого тела, потёр его между пальцами, надорвал шов и вытащил наружу мелкий ограненный кристалл. Один из желудей мигом влез к нему на ладонь, выстрелил усиками, зацепил камень, проворно спрыгнул в густую траву и вскоре возник на дереве, где скрылся в дупле между ветвями.
 
– Изгони всякую мысль и всякий образ, который звучит и просматривается в твоем сознании! – прозвучал приказ.

Все равно сплю, подумал Марк и закрыл глаза.

Внезапно перед ним возникли два больших ящера, они сидели на пнях, играя белыми и черными фишками, которые поочередно выставлялись на большой гладко отшлифованный камень. Ящеры располагались на высоком утёсе. Их лица, – а это были именно лица с большими разумными глазами, – обладали мимикой, похожей на людскую.  Анатомия ртов была устроена так, что звуки, извлекаемые гортанями, вырабатывали с помощью языка, щёк и острых зубов внятную, хотя и слегка шипящую человеческую речь, – существа вели между собой какую-то беседу.

За спинами рептилий ломаной линией бежали очертания гор, а внизу гудела стена изумрудного леса. Кто-то, стоящий рядом, крепко сжал Марку руку.

Один из ящеров повернул голову, направил на них взгляд желтых глаз и прошипел:

– Ну раз вы здесь, приветствую тебя, Марк! Здравствуй и та, кто пойдёт неверным путём!
– Здравствуйте, – ответил женский голос.
– Спускайтесь вниз и найдите двор, где растет Думолист, – прошелестело одно из существ. Второй ящер пронзительно перил в них долгий взгляд, затем добавил:
– В этих лесах живет много разной съедобности, но не нужно быть жадными и подрезать пищу впрок. Маленькие желуди, конечно, соберут ненужный мусор, но зачем придумывать лишнюю работу!? Займитесь лучше раздумьями.

Ящеры сосредоточились на камне и фишках, потеряв к людям интерес.
Постояв немного в растерянности, он и она двинулись вниз по хорошо утоптанной дороге, обрамленной щебетом птиц, цветной сиренью и влажным любопытством раскидистых папоротников.

Почему ящер назвал его Марком, если в действительности он Кирилл? Во всяком случае, в этом сне его зовут именно так.  И почему было сказано, что женщина, которая идет рядом рука об руку в будущем выберет неверный путь? Глупые фокусы мозга в нереальной реальности сна, да и только!

Однако сейчас какие-то люди, идущие навстречу или стоящие у своих домов, приветственно поднимают руки, улыбаются, словно давние друзья, заставляя на время забыть о несоответствии имен и обманах ума.

– С прибытием!
– Здравствуйте!
– Рады вас видеть! Обустроитесь, и заходите в гости! Наши двери всегда открыты!
В ответ они произносили короткие приветствия, шли по утоптанной дороге, как будто по месту давным-давно знакомому, словно здесь прошла вся их забытая жизнь.

– У тебя же был зонт! Где он?

Анна согнула руку в локте, показывая красный зонт, висящий на кисти. Веснушчатое лицо выглядело немного уставшим, но большие, синие, как небо глаза смеялись. Солнце подсвечивало со спины вьющиеся рыжие волосы, создавая вокруг её головы ободок ярко-желтой ауры.

– Я свой зонт потерял по дороге.
 
Он не сразу понял, что изменилось в её облике. На ней почему-то оказалось голубое в белый горошек платье вместо демисезонного пальто. (Откуда он помнил об этом?) Поверх платья на плечах сидела кофточка довоенного покроя, а на ногах красовались оранжевые туфли на низком каблучке. Он принялся рассматривать свои ноги, обутые в крепкие ботинки, затем оглядел серые военного образца штаны и куртку, которой никогда не покупал. (Представилось, что не покупал).

– Это ведь не сон, мы настоящие, правда? – она по-детски взялась руками за платье, расправив его в стороны, как будто собиралась танцевать. – Пойдем скорее искать наш двор! – Они снова взялись за руки, ускорили шаг по направлению к дому с колоннами…

Марк проснулся от шума ветра в кроне дерева и смеха девочек-близнецов, гоняющихся за курицей с длинным, завернутым в спираль пушистым хвостом.
Проснулся в другом сне, подумал он.
– Держи её! Лови её!
– Мама, помоги! Эта бурочка не дает нам хвоста!

Марк крепко ущипнул себя и почувствовал вполне ощутимую боль.
Клео вышла на крыльцо и с улыбкой наблюдала за детьми.
Впечатление от сна стояло в памяти с ясностью фотографии, которая совмещалась с теперешней картинкой, но с добавлением новых действующих лиц и, может быть, новых запахов, новых красок. Дом с маленькими колоннами был тот же, что и в просмотренном видении.

– Что это за место? – Марк попытался встать на ноги, но трава на корнях дерева крепко прицепилась к его джинсам, не давая подняться.
– Очнись, Марк! Это же Бубурлач! Мы зовем его Цветной мир. Здесь приобретают силу перед тем, как двинуться в путь. Тихий оазис покоя для тех, кто его заслуживает.

– Да-да, конечно! Мы поднялись в воздух, мы летели… Потом за окном я увидел высокий лес. И вот теперь зачем-то нахожусь тут, и разум трещит по швам.
Рядом с Клео на крыльце появился Таниян в просторном синем кимоно, источая улыбку мальчика, которому только что подарили долгожданную игрушку.
– Все верно? Я привел того, кто нужен? – спросил он.
Голос дерева отвечал:
– Да, но ключи покрылись ржавчиной, возможно, забыты коды.
– Как быть?
– Это не твоя забота, Проводник! Займись старшим сыном, он слишком много времени проводит со стариком, а старик возит с Земли кирпичи. Ненужные привычки, как горбы с протухшей едой! К чему вставлять в грузовик антиграв и возить на нем со своей планеты всякий мусор? Поговори с ним, иные обитатели очень расстроены таким поведением. Лесу теперь придется восстанавливать разбитую дорогу. Королева, при всем уважении нам придется просить вас повлиять на него, если Проводник не сумеет.

– Камин ему захотелось, чтоб как дома, эх! – Таниян ловил взгляд жены. Он надеялся, что Клео отправится к Михалычу вместе с ним, но убедившись в напрасности своей молчаливой просьбы, глубоко вздохнул, надел шляпу, и отправился сам. Марк следил за его приземистой походкой, забыв о долгах, отмечая, что шляпа и кимоно неплохо сочетаются и что травяные зацепки все еще не дают встать.

– Почему меня держат? – спросил он.

Голос дерева ответил:
– Потому что благодаря безразличию твоей уснувшей личности, которой комфортно считать действительность сном, наша сила не встречает ясных протестов. Чем больше вопросов, тем больше ответов. Информация формирует представления, представления позицию, позиция движение, а движение это уже траектория в пространстве. Инструмент пространства – это форма слов и чисел. С числами на земле дружат больше, чем со словами, что приводит к дроблению реальности. Ваши математики и физики вот уже много лет делают тщетные попытки описать реальность множеством формул. Человечество обожает счет! Числовая информация, как мы уже сказали, формирует слишком сложные представления, за которыми следует такая же сложная и недодуманная жизненная позиция. Из этой позиции вытекают исчисления, приводящие к выбросу движения и к траекториям тел, но вам, людям, трудно вообразить, что существуют места во Вселенной, где правильно пропетое слово мосты выстроить способно, горы свернуть и реки повернуть. А все лишь потому, что там преобладает сила истинного языка. Но есть и такие места, где потоки речи мутны и только морок наводят. Не может быть ничего иного там, где льются потоки денежных волн. Вам антиграв подавай, чтобы проскочить сквозь тонкую стену между мирами. Если есть желание сформулировать освобождение – делай!

– Делать что?
– Захламленный рассудок никогда не знает, что делать! Сам-то считал себя поэтом! Ну, ведь писал же что-то о времени, которое стучит в затылок! Если Путь, которым ты следуешь, сопровождается одним только шорохом пространства без временных расширений, то неизменно каждый твой шаг – это шаг ужаса смерти! И музыкантом считался! Ну же! Скажи хоть что-нибудь и отправляйся к приматам обедать. Мы устали от слов. Мы хотим тишины. Вставай же!
Марк снова попытался встать, но трава не пускала. Наполнившись внезапным гневом, он закричал:

– Освободите меня!!! – и внезапно оказался парящим в воздухе посреди ветвей и листьев.
– Эй, полегче! – прозвучал голос дерева. – Трава мягка, но падать всегда больно! Зачем столько эмоций, когда хочешь просто встать и уйти?
– Согласен. Видать, вспорхнул от собственного крика. Значит, здесь так все работает. Во сне не страшно. Спускаемся.
– Ну, наконец, сработал ключ. Ступай. Иллюзия, конечно, но не сон. Вдохни запах цветов и пойми это.

                ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ В БУБУРЛАЧ

Тох ушла в грёзы сразу после того, как бриллиантовый гаджет дал сбой. Когда потерялась нить связи с программой шпионства, старые записи души неожиданно погрузили память в некогда прожитую жизнь. Такое случалось не один раз. Она ожидала этого мига с нетерпением, но накатывал он всегда будто внезапная волна, дающая возможность тайного исследования. Опыт, который ингены не предусмотрели.
 
В новом сне Тох прежде всего узнала, что вражеские корабли на рейде включили огни.
Сырой февраль стучал каплями по красному зонту, а городские часы в такт дождю звенели свою нехитрую мелодию. В горах шел бой между партизанами и регулярными войсками, автоматные очереди и далёкий кашель минометов вплетались в тревожный мир городской жизни. Пресс-конференция, фотовспышки, вопросы к представителям новых властей и уклончивые ответы забылись напрочь после нескольких пощечин ветра. Вместе с уколами холодных капель дождя к ней, наконец, явилось понимание, что жизнь в Новом Граде изменилась, пойдёт по-иному, в порядке диктатуры оккупационных сил.

Зонт проявил характер упрямого пса, и в попытке вырваться на волю прилип к зонту встречного прохожего.

Взгляды и спицы сошлись, словно по чертежу, в одном механизме, заставив мужчину и женщину удивленно остановиться.

Мимо проскочил военный джип, динамик на его крыше оповещал о приближении комендантского часа.

Кирилл произнес простые слова, которые напомнили о существовании дождя и подснежников. Можно было бы завтра же, воспользовавшись услугами троллейбусной компании, оказаться где-нибудь в лесу посреди тающего снега, порадоваться белым цветкам в обрамлении скупой зелени трав, украшающих тёмные подпалины прошлогодних листьев, но война по-прежнему идёт. В Новом Граде теперь царствует порядок интервентов.

Мужчина сложил зонт и сказал:
– Если позволите, то могу понести над вами ваш сумасшедший зонтик.
– Пойдёмте скорее, хочется забыть о том, что сейчас произошло в этом здании, – с этими словами она кивнула в сторону муниципалитета.
– Вы о чем?
– О том, что телевидение, газеты, соцсети, вообще всё, теперь уже не наше. Конечно, этого все ждали, но не так скоро.

Они шли рядом до тех пор, пока их не арестовали.

Среди облупленных решеток и стен, на одной из которых висел портрет гордого эфиопа в военном кителе, хмурый сержант лениво впечатывал их имена в базу данных. Пока он перепроверял регистрационные коды, Анна растерянно улыбалась. Кирилл что-то пытался доказать по-русски, и Анна встревожилась.

Допрос, к счастью, ограничился только разбитым носом Кирилла и штрафом.
Чернокожий сержант, по имени Тарас, не трогал. Стукнул арабского вида Герман, зашедший полюбопытствовать.
В руке он держал чашку.
 
Ударил хлестким движением кисти, изогнувшись, чтобы капли кофе не попали на чистую форму и ботинки. Затем выразил недовольство на французском языке и вышел из камеры. Тарас по-доброму предложил носовой платок, сказав по-русски:

– Вам должно быть ясно, провокации недопустимы. Комендантский час необходимо соблюдать.
После он предложил покататься на военной машине.
Сержанту было скучно, и он долго петлял по узким улочкам, пока не заехал на холмистое плато.
– Выходите! И чтобы я вас больше не видел!
Сквозь разорванные ветром тучи выдвинулся бок сверкающего месяца. К ногам потянулись острые тени кипарисов.

– Петровские скалы. Здесь был город скифов, – прошептал Кирилл, всматриваясь в курганы темного пустыря, деревья, сырую дорогу и зачерненную панораму городских декораций, на которую опустился занавес светомаскировки.

– Никому теперь не нужна вся эта чернота. Со стороны России никаких самолетов не будет. Москвы и Петербурга больше нет.
– Я в это не верю, – процедил сквозь зубы Кирилл.
– После гибели корсуньского флота такое может быть.
– Флот не погиб, а просто исчез. Ни одного выстрела. На западном побережье тоже тишина. Как будто все уснули.

Порывистость прохладного ветра била в глаза. Габариты отъезжающей машины расплылись за косым занавесом моросящих капель. Мутно-желтое пятно фар медленно проплыло по дороге и скрылось за поворотом, оставив под блеском фонарей уходящий шелест гравия и холодный след протектора.

– Нужно сойти вниз. Там есть отель, где мы можем переждать комендантский час.
Анна взяла его под руку, и они двинулись по тёмной лестнице,
– Мы как будто уже спускались здесь вместе, – вслух подумал Кирилл.
– И лестница была такой же разбитой, – заметила Анна.
– Дежавю, – сказал он.

Позади, рядом с курганом, возник и замерцал овал светового пятна, внутри которого угадывались очертания человеческой фигуры.
 
– Посмотри, кто-то зовет нас, – сказала Анна.

Кирилл обернулся:
– Не хватало снова попасть в какой-нибудь плен! Да, теперь вижу и я.

Лиайн преградил путь, внезапно оказавшись прямо перед ними.
 
Кирилл потянулся пальцами к светящемуся плащу цвета крови, как будто засомневался, что ткань материальна, но внезапно замер. Глаза существа были прикрыты. Очень хотелось заглянуть в них, но страх от мысли соприкоснуться с этим взглядом, перехватил дыхание.

Лиайн о чем-то красноречиво молчал, не поднимая глаз. Концы длинных волос медленно и едва заметно колыхались. От него шли волны, вызывающие отклик в тайных лабиринтах души. Проснулись мысли, давным-давно упрятанные прочь от всякой осознанности. Свет вокруг фигуры заиграл всеми цветами радуги.
Лиайн заговорил:

– Я пришел показать дорогу в Цветной мир. Он зовется людьми Бубурлач. Краски той планеты порой режут глаза, прикрывайте их, если станет больно. Чтобы не попасть в чужие края, никуда не сворачивайте, следуйте только за мной.

Фонарь остался мерцать в прошлой жизни.
Покинув зиму, они оказались посреди жаркого ночного лета, пронзенного хором цикад. Ритм их звона замедлился. Понижение регистра перешло в мелодию детских голосов. Звучание превратилось в пульс времени, вибрирующий музыкальный фон и несущую волну. Они плыли по этой волне, повинуясь немому зову лиайна.
В памяти Анны кадр за кадром шли страницы будущего текста, который завтра нужно передать на телевидение.
 
Кириллу вспомнились неудачные врачебные эксперименты, лица больных, ошибочные диагнозы. Раскаяние слезами растекалось по щекам. Права на вмешательство в здоровье и жизнь, подтверждённые дипломом медицинской академии, перечеркнулись волей жизни и смерти, исходящей от неба.

Внезапно очертания проводника сместились на десять шагов вперёд. Затем он свернул. Шлейф света последовал за ним, нарисовав под косым углом тропу в обрамлении трав и цветущих одуванчиков.

Анна и Кирилл шли, оставляя за собой пропасть между мирами. Теперь они знали, что омраченная войной явь осталась далеко. Пение и звуки шагов неожиданно утонули в тишине ничьей земли.
 
Спустя какое-то время под ногами зазвучал шорох влажных листьев, порой слышались крики ночных птиц, скрипы телег, конский топот и неразличимая человеческая речь. Кроме этого, в сопровождении были звуки, напоминающие рокот и шипение. Вдали, на расстоянии многих веков, небо озарялось всполохами красных пламеней. Помня о предостережении, Анна и Кирилл шли не сворачивая. Однажды тень огромных крыльев просвистела над их головами, и черный ветер ударил в лица запахом подгнившего мяса. Спустя еще сто шагов луна совсем исчезла. Следующий поворот привел к обрывающейся скальной гряде.
 
В лучах зари плащ лиайна медленно растаял.

На выступе скалы, под которой внизу простиралась широкая долина сидели два человекообразных ящера. Между ними располагалась кубическая глыба, расчерченная на квадраты. Кое-где на пересечениях квадратов лежали черные и белые фишки окаменевших семян. Рядом на камне размером поменьше располагались две чаши и дымящаяся курительная трубка. В чашах, по всей видимости, и находились те семена. Один из сидевших, увидев людей, произнёс:

– Здравствуй, та, кто сойдёт с пути! Здравствуй и ты, Марк!
– Почему ты назвал меня Маркoм? – спросил Кирилл.
– Мой друг Ту, – объяснил второй, шелестя фишками, – ошибся во временах. Несомненно, что на этом круге тебя зовут Кирилл.
Ко выпустил клуб из курительной трубки:
 – Я увлекся игрой и потерял связь времён. Один и тот же вопрос каждому задать должны. Вы хотите набраться спокойствия и силы, а затем остаться или намерены покинуть нас после?
– Не знаю, – ответила Анна. – Нас привел лиайн в красном плаще, потому что мы забыли, как сюда дойти. В городе остались дела и люди. Я хотела бы вернуться.
– А что скажешь ты, Кирилл? – спросил Ко.
– Мы пришли, чтобы переждать.
Ту поставил фишку на квадрат.
– В игре важен каждый ход. Хочу заметить, что пережидание – это не всегда бегство. Ваш остров нуждается в спокойствии и любви. Советую подумать над этим, когда станете возвращаться.
 
– У нас не остров, а полуостров, – поправил Кирилл.

– Поймёшь, когда превратишься в Марка, – махнул четырней Ту.
– Рекомендую дом с большим деревом во дворе, – посоветовал Ко. – Дерево зовется Думолист. Анлахские звери уже пришли в ваши края, надо полагать. Земля вступила в контакт, но пока не отторгла их. Землетрясения, пепел и оледенение – вот имя вашей беды! А дерево во дворе – это философ и учитель. У него множество детей, – маленькие желуди на коротких ногах.

Ту затянулся, выпустил клуб дыма и произнес:

– Думолист сказал бы, что землетрясения и вулканы происходят оттого, что Серый мир плохо влияет на людей. Но я бы с ним поспорил, потому что люди неважные передатчики. Здесь не влияние, а внедрение чужих монад.
– Ступайте по дороге вниз. В долине найдёте приматов, похожих на вас. Спросите у них про дом с Думолистом. И навещайте нас, мы научим играть.
– Кто вы?
– Мы стражи Цветного мира. А вы не забыли, кем являетесь?
– Забыли.
– Не помним.
– Если пришли в Бубурлач, чтобы набраться силы, то рано или поздно придется возвращаться. Тогда вам понадобится мудрость деревьев и умение практиковать игру.
– Когда пожелаете продолжить восхождение, то убедитесь в том, что передали своим ландшафтам на земле достаточно любви и спокойствия. Стремление вверх похвально, однако, чем выше забираешься, тем больнее падать.
– Ну что же, тогда до встречи. Мы обязательно зайдем сюда еще, – Кирилл улыбнулся и помахала им рукой.
– Каменный гобан всегда к вашим услугам.

В Новом Граде наступил вечер, корабли на рейде включили огни.
Кирилл и Анна остановились посреди улицы, сцепившись зонтами, удивлённо глядя друг на друга…

                ИНОЙ МИР

Во снах к ней приходит иной мир непрошено, внезапно. Вместе с запахами цветущих лип и редкими пучками кустарников Тох видит живые картинки посреди голода живых и сытости мертвых. Там она носит имя Анна.

В первых грёзах не существовало никакого архипелага. Он появится позже, когда внимательная память научится искать и связывать события, которые сложились в одну невероятную историю, правдивость которой вызывает у неё серьезные сомнения:

Издревле стоял посреди Черного моря полуостров Кырым с тремя кантонами: Керкинитида, Скифия и Киммерия, и подчинялись они царю Нового града.
Керкинитиду в своё время отвовевали у греков хазары, пришедшие с большой земли, а скифский царь вместе с князьями Киммерии заключили с ними союз. Столицей Керкинитиды стал Гезлев.  Корчев же был главным городом Киммерии.

Образовавшееся государство успешно противостояло набегам воинственных уранцев и монголо-татар с севера и востока, римлян с юга и запада. По мере исторического развития государство стало носить название Крым. Спустя века, оно вошло в состав Российской империи, а после её распада было оккупировано уранцами, которых всегда поддерживали европейские короли.

В новое время после разрушения стран Объединённой Европы, по дорогам, созданным и угодливо предоставленным потомками уранцев, сюда двинулись вооруженные силы смуглокожих войск, которые прорвав оборону на перешейке, захватили Новый Град…
Память снова и снова рисует картины событий, но как происходило на самом деле, не помнит никто:

Мир менял вектор, извращался благодаря неведомой силе, которая надвигалась со всех сторон вместе с порочностью денежных отношений и сопутствующей сменой полюсов нравственности. На пороге Большой Судороги, некоторым жителям полуострова предстояло бегство, попросту говоря, просачивание сквозь раздвинутые кем-то щели, объясняемое средствами информации как массовый суицид. Такое объяснение являлось просто ложью, потому что целые семьи исчезали бесследно. Бежали, кто куда мог: одни в Сибирь, другие в Бубурлач, хотя имя ему в Цветном мире было другое, третьи бежали на Тот Свет, но и этому месту имелось свое название – Свет Менлиры. Властям ничего иного кроме неведения не оставалось, власти не знали причин и потому уходили от прямых ответов, предоставляя сетевой паутине без препятствий нести правдивые и придуманные известия в представления обывателей о меняющейся действительности.
 
Чиновники и управители, наконец, поняли, что исчезновения касаются их в той же степени, что и простых граждан; безжалостная статистика говорила о пропаже детей и взрослых независимо от их общественного статуса. А пока мир дробился на экономические зоны, и копья денежных единиц ломались в руках у воинов финансового мира, пока кто-то искал причины, а кто-то убегал от них, Анна и Кирилл спрятались в облаке ангельского пуха, который оберегал, порой направлял, и о котором они имели только смутное представление.
 
Поначалу перебрались на безлюдный остров Бугаз, который лежал пока в тишине межгорья без присмотра сильных этого мира. Там посреди скал и увитых плющом рыбацких хижин, где в воздухе парил дух можжевельника, сосен и цветущих трав, они прожили часть лета.

Но дикари однажды нарушили этот покой.
Эти люди пришли из Приазовья. Ограбленные племенами завоевателей, сначала пришедших в Европу со всех концов света, а затем направленные кем-то на восток. Дикари бежали от вооруженных завоевателей вместе с нехитрым скарбом, состоящим из одежды, мешков, баллонов с разного рода запасами, которые им удалось стащить и взять с собой. Многие из беженцев не знали и не хотели знать о том, что безбедное и комфортное существование являлось им до сей поры не благодатью, а кредитом, который необходимо вернуть рано или поздно.

Заросшие, бородатые и всегда пьяные они шатались по острову с надеждой найти и украсть то рыбацкую снасть, то бочку для засолки рыбы, то обычный топор, ведь когда человек привык получать необходимое при помощи легкого движения кредитной карты, не всегда в состоянии сообразить, что окружающий мир – это не супермаркет.
Пришла пора лететь дальше в измерениях этой странной подзвездной страны, куда Анна и Кирилл попали после долгих несовпадений, страны, о которой давным-давно поэт Крыма написал:

Поздно или рано,
Рано или поздно,
Мы вернемся в странный,
В этот мир подзвездный.
В красные закаты,
В голубые дали,
Где уже когда-то
Мы не совпадали.

Где когда-то были,
Были, да забыли.
Где других любили
Или не любили.
И, прожив, как прежде
Не найдя друг друга,
Мы в надежде снова
Двинемся по кругу.

И вернемся в странный
В этот мир подзвездный
То ли слишком рано
То ли слишком поздно.
В красные закаты
В голубые дали,
Где уже когда-то
Мы не совпадали. 

Да, это был мир, теряющий материальную и духовную основу. Он истощал целые поколения, морил голодом, убивал, и люди, живущие в нем, не осознавали, какие силы то собирают их в агрессивные толпы, то прячут в муравейники домов, где ни один муравей не знает другого по имени. И все эти большие и малые дома, соединялись городами, а большие и малые города, сочетались в страны, большие и малые страны лежали на континентах, а континенты если что-то понимали и чувствовали, то их понимание и чувства вернее всего были сродни больному чесоткой или даже оспой.
Планете нужно было переболеть, прежде чем острая стадия душевной коросты, покрывшей её в виде неразумного человечества, перейдет в вялую хронику.

Анна и Кирилл спасались от городской анархии, бежали от потока откровенной неправды, ломающей устоявшиеся представления об истории и культуре, потому что реки лжи неслись и шумели со всех сторон, сметая и уничтожая психосферу воспитавшего их ландшафта. И никто уже не понимал ни своего прошлого, ни настоящего, а будущее росло где-то в туманном воображении как высокая, тёмная и непроницаемая стена, от которой веет холодом и страхом.

На смену человеческим существам, которые не смогли удержаться в рамках наднебесной силы, пришли те, кто утерял осознанность, кто вместо осознанности давно уже носил в себе вирусы чужих культурных и религиозных штампов. Нагвы возникали как будто из ниоткуда и встраивались чьей-то умелой рукой в невидимый мозг бюрократического организма, именующего себя государством.

На деле сам этот организм отрастал щупальцем от всемирного глобального урода. Защищал он только себя и свои интересы; по этой причине в момент гневной вспышки тех, кто не ведает, что творит, в момент первых спазмов Большой Судороги, урод внезапно пропал. Превратился в невидимку, растаял. А вместе с ним растаяло и государство. Точнее его смыло дождем. Так что ракеты со стороны Урании даже не взлетели, а ребятам из ПВО на западе Крыма не пришлось беспокоиться, потому что их установки ушли под воду. Когда же потерявший управление российский крейсер протаранил в Средиземном море обесточенный американский авианосец, а в результате не контролируемых никем сбоев компьютерных программ сами собою запустились несколько ракет с ядерными зарядами, на земле наступило краткое затишье. Если, конечно, можно считать затишьем летающие и рвущиеся «томагавки», «булавы» и беспилотники в сопровождении сильнейших бурь и землетрясений, произошедших благодаря смещению магнитных полей Солнца и окружающих его планет. Как следствие исчез Интернет и коммуникации. Пропали крупные города.

Треск невесть откуда взявшихся холодов обнял Землю, и сорок лет Большой Судороги вступили в права над планетой и над тем, что было полуостровом.
 
Впрочем, это лишь сны, возможно, не существовало никакого полуострова, и архипелаг стоял в Черном море целую вечность со времён создания мира.