Доктор, меня тошнит!

Аграфена привезла свекровь в университетскую клинику на удаление катаракты и сидела в коридоре, ожидая окончания операции. Вокруг, по коридорам, как муравьи, сновали молодые врачи в белых халатах — с серьёзными, всё знающими лицами.

«Ага, знаем мы, как оно на самом деле, плавали», — подумала она и вдруг вспомнила свой первый рабочий день: как сидела в машине на парковке, не решаясь войти в клинику.

Поиск работы оказался куда труднее, чем она ожидала. К неудачам Аграфена не привыкла. Приехав в Америку, она сдала медицинские экзамены с первой попытки — и теорию, и практику — и сразу нашла место в трёхгодичной резидентуре по терапии. Сначала думала, что это лишь старт и дальше будет специализация, но неожиданно специальность, считавшаяся в их московском меде непрестижной, ей очень понравилась.

Терапевт лечит человека целиком — и тело, и душу, а не отдельный орган. К тому же у неё хорошо получалось: старшие резиденты и обучающие врачи были довольны и не скупились на похвалу. В какой-то момент Аграфена решила: хватит метаться, пора начинать практиковать и зарабатывать деньги.

Где-то в середине третьего года резидентуры будущие врачи переключились с лечения пациентов на устройство своего светлого будущего. И тут к ней неожиданно подошла на обходе одна из женщин-терапевтов и спросила, не хочет ли она присоединиться к их группе.

Группа состояла из трёх женщин — таких «еврейских принцесс», замужем за врачами-специалистами: кардиологами и онкологом. Они могли позволить себе работать полдня, уделять много времени семье и себе и принимать пациентов вдумчиво и не спеша — роскошь по американским меркам. Аграфена, взвесив всё, согласилась и прекратила поиски работы.

Время шло, а официального контракта всё не было. «Принцессы» стали её избегать, прячась при приближении в палатах, а потом вдруг пригласили в ресторан.

Груня возликовала. Принарядившись, пришла вся взволнованная: вот оно — начало взрослой, серьёзной жизни. Но дамы, накормив, напоив и нахвалив, в конце обеда, потупив взор, заявили:

— Мы тут посчитали… ещё одного врача нам не потянуть. Вот если бы ты была уже со своими пациентами… Может, в будущем…

Детали она не запомнила. В голове стучало одно: времени почти не осталось, а работы нет. Поэтому предложение из госпитальной поликлиники она приняла без колебаний. Зарплата была, мягко говоря, на нижнем крае спектра, но клиника находилась в богатом белом пригороде, отпуск был щедрым по американским меркам, а начальница — приятной. Да и выбирать ей было уже не из чего.

Она вздохнула и выбралась из машины, на ходу натягивая накрахмаленный белый халат и вешая на шею стетоскоп.

В клинике пахло дорогим кофе, стерильной скукой и надеждой на чудо. Все изображали занятость. Начальница, походя, представила важно кивающую Аграфену младшему и среднему медперсоналу и подвела её к приземистой женщине в белом халате, стоявшей спиной.

— Это Джуди Фридман. Она тоже новенькая, начала неделю назад. Вы будете делить кабинет.

Женщина обернулась. Аграфена увидела некрасивое, но умное и приветливое лицо с маленькими глазками, прыщами на подбородке и усиками над верхней губой, а также нескладную фигуру с тонкими руками и ногами и большим выпирающим животом.

— Здравствуйте, мне очень приятно, я — Аграфена. А когда вам рожать?

Уже произнеся это, она поняла, что ошиблась: женщина была просто полной. Но слово, как известно, не воробей. Аграфена покраснела, не зная, как выкрутиться, однако Джуди лишь усмехнулась, взяла её под руку и сказала:

— Пойдём, покажу наши хоромы.

И Аграфена сразу поняла, что они подружатся.

Поначалу было очень непросто. Резиденутуру Груня проходила в еврейском госпитале, который со временем оказался в центре бедного негритянского района. Там пациенты не имели ни денег, ни особого желания заниматься своим здоровьем. В результате Аграфена прекрасно справлялась с гипертоническими кризами, анафилактическим шоком, сепсисом и диабетической комой, но плохо представляла, что делать с тридцатилетней домохозяйкой с двухдневным насморком, требующей немедленного излечения.

Добавлял трудностей и язык: американский английский её новых пациентов сильно отличался от речи тех, с кем она работала раньше. Из-за этого возникали комичные и неловкие ситуации.

Однажды пациентка лет тридцати пяти пришла с крошечной опухолью на руке и была уверена, что скоро умрёт от рака. Аграфена посмотрела и отчеканила, как в учебнике:

— Это дерматофиброма. Доброкачественное образование, часто появляется у женщин среднего возраста.

— Это я-то среднего возраста?! — взревела «умирающая», гневно покидая кабинет.

В другой раз в кабинет вошёл симпатичный, атлетического вида мужчина под руку с женой. На вопрос «На что жалуетесь?» он что-то буркнул и, не дожидаясь дальнейших указаний, начал стягивать джинсы и трусы под внимательным взглядом супруги. Аграфена срочно «вспомнила» о пейджере и сбежала.

В таких случаях она ловила опытного доктора Раймонда Генькина — сына русских эмигрантов, родившегося уже в Америке. Его имя неизменно вызывало у неё улыбку: ну о чём думали родители? Внешне он напоминал Аркадия Райкина — с таким же искромётным юмором, но куда более циничным.

— Может, у неё реакция на лекарства? — предположил он как-то, выслушав жалобы очередной пациентки.

— Так она только натуральные добавки принимает, — развела руками Аграфена.

— Говно тоже натуральное, — философски заметил Генькин и пошёл осматривать следующего ипохондрика.

С Джуди советоваться было бесполезно — опыт у них был примерно одинаковый. В обед они закрывались в кабинете, где их уже ждали кипы историй болезни, и заедали бумажную рутину домашними бутербродами. Китайский ресторан быстро надоел, да и договориться, как делить огромные порции, не получалось: Джуди любила всё настолько острое, что у Аграфены тут же выключались вкусовые сосочки и текли слёзы.

Когда наступал критический момент, они запускали антистрессовый маятник Ньютона — подарок фармпредставителя. Медсёстры знали: маятник к беде, и старались держаться подальше.

Посетители клиники были требовательны и капризны. Клиника работала со страховкой HMO — дешёвой, но требующей согласований. Богатую публику это раздражало.

— Я хочу ехать снимать пластину к тому ортопеду, который её ставил! — скандалила неудачливая горнолыжница.

— Это другой штат. У нас есть отличные специалисты здесь, — терпеливо объясняла Аграфена, думая: «Не надо было экономить на страховке, милочка».

— Я буду жаловаться вашей начальнице!

— Удачи и хорошего вам дня, — улыбка врача больше напоминала спазм.

Ночные дежурства были отдельным испытанием. В два-три часа ночи, в самый сладкий сон, раздавался звонок:

— Доктор, меня тошнит, я спать не могу.

— Давно? Рвота? Температура? Живот болит?

— Да год уже болит. Вот решил сегодня заняться.

— Так ночь же…

— Я ж дома, в постели.

«А я, по-вашему, где?» — хотелось спросить, но она вежливо советовала записаться утром.

Так закалялись молодые врачи.

Через год Джуди ушла в кардиологию, Генькин вышел на пенсию, а Аграфена уже снисходительно поправляла новенькую.

Как-то они с Джуди встретились на бокал вина. Та ещё больше поправилась и выглядела несчастной. Свадьба, богатые родители, предложение в круизе — всё было. Не было только радости.

— Это ужасно, — сказала Джуди. — Они почти все умирают.

— Возвращайся , было ж весело! – уговаривала Аграфена.

И вдруг поняла: эта работа действительно доставляет удовольствие и придаёт смысл её жизни.