Безнаказанность

БЕЗНАКАЗАННОСТЬ
(Повесть)
ГЛАВА ПЕРВАЯ. МЫСЛИ

Я всегда была чрезмерно любопытной. Из тех людей, которым мало официальных ответов и слишком тесно в рамке «так принято считать». Это любопытство нередко заводило меня туда, куда лучше не заходить — по меркам благоразумия. Но история, как и правда, не любит осторожных.
В моих родственниках числился человек, имя которого вписано в учебники — бывший глава Моссада Рафи Эйтан. Тот самый. Да, именно он участвовал в операции по поимке Эйхмана — человека, чьё имя стало синонимом промышленного зла, и которого Израиль судил и казнил за Холокост. История любит парадоксы: спасённый народ и его палач сходятся в одной точке — точке возмездия.
Но меня мучило не это.
Я была свидетельницей убийства Ицхака Рабина. И это слово — убийство — я всегда произношу без кавычек и без эпитетов. Оно слишком тяжёлое, чтобы украшать его версиями. С того вечера вопрос «что же произошло на самом деле?» не отпускал меня ни на день. Он жил во мне, как заноза, которую невозможно вынуть, не разорвав кожу.
Да, были книги. Да, были расследования. Бариш написал целый том. Но книги — это всегда чужая оптика. А мне нужен был взгляд человека, который знал цену молчанию.
И такая возможность представилась.
В Тель-Авиве, в ресторане «Монтефиори», за столом, где всё выглядело слишком мирно для разговоров о крови и власти, меня пригласила сестра Рафи — Рина. Семейный ужин, вежливые лица, правильные паузы. И среди всего этого — человек, который видел больше, чем ему позволено было рассказать.
Я набралась смелости — той самой, за которую потом расплачиваются бессонницей — и сказала вслух то, что давно жило во мне:
— Я не верю, что Рабина убил Игаль Амир.
За столом повисла тишина. Не неловкая — тревожная. Такая тишина возникает не от бестактности, а от опасности.
— Зачем тебе это знать? — спросили меня.
— Я хочу написать книгу, — ответила я. И это была правда, ещё не оформленная, но уже неизбежная.
Рафи Эйтан долго смотрел на меня — так долго, что стало не по себе. Потом тихо сказал:
— Пройдёт много лет — и правду узнают.
И почти шёпотом добавил:
— Только я прошу тебя… никому больше не задавай этот вопрос. Ты слышишь? Я за тебя начал беспокоиться.
Иногда одно предложение весит больше, чем целое досье. В этот момент я поняла: если бы всё было просто, меня бы не останавливали.
Этот ответ не успокоил меня — он меня взбудоражил. Потому что правда, которую просят не искать, уже наполовину раскрыта.
Я умею анализировать. Тогда — интуитивно, сегодня — хладнокровно. Я выросла среди людей, для которых история была не абстракцией, а инструментом.
Мой муж прошёл все войны. Он брал Иерусалим. И однажды, почти между делом, я спросила его:
— Почему стреляли в «Альталену»?
Он не стал рассуждать. Не стал оправдываться.
— Так надо было партии, — ответил он.
Я слышала этот ответ и раньше. Его повторяли все мапайники — слово в слово, как заученную формулу. Будто это не решение, а заклинание, снимающее ответственность.
Ту же фразу произнёс и свидетель убийства Арлозорова, когда его спросили:
— Ты же видел, что Ставский был непричастен. Почему ты молчал?
— Так нужно было партии.
История Израиля знает много войн. Но самая разрушительная из них — война партии против правды.
Потому что кровь можно смыть. А безнаказанность — нет.

ГЛАВА ВТОРАЯ

О ПРОИСХОЖДЕНИИ ДОЗВОЛЕННОГО УБИЙСТВА

Постепенно, шаг за шагом, я начала приходить к выводу, от которого сначала хотелось отмахнуться. Игаль Амир не был ни романтическим фанатиком, ни одиночкой, сорвавшимся с цепи. Он был частью схемы. Грязной, многоходовой, проверенной временем. Это не делает его невинным — но делает его функцией.
Его не «просто так» отправляли в Ригу по линии Натива. В израильской системе ничего «просто так» не бывает. Особенно когда речь идёт о людях, которых потом удобно списать.
Но чтобы понять конец, мне нужно было вернуться к началу.
Я читала много — на немецком, на английском. На иврите информации было подозрительно мало. История здесь всегда говорила шёпотом, особенно когда касалась своих. А истоки, как выяснилось, были не в девяностых и не в Рабине. Они уходили гораздо глубже — туда, где политическое убийство впервые стало разрешённым.
Левые сионисты подмандатной Палестины создали движение МАПАЙ — структуру, которая позже превратилась в партию и фактически правила страной до 1977 года. Формально их отстранили от власти. Фактически — нет. Элиту не трогали. Систему не ломали. Рычаги остались в тех же руках. История переворотов часто начинается с иллюзии перемен.
Левее МАПАЙ существовали ещё более радикальные движения — агрессивные, фанатичные, выросшие из «Ха-Шомер ха-Цаир» — МАПАМ . Именно они стали ядром будущего «Мерец» — партии, которая позже будет говорить языком гуманизма, а раньше не гнушалась сотрудничеством с врагом.
В 1917 году в Эрец-Исраэль действовало подполье НИЛИ — еврейская анти-турецкая разведка. Они сделали ставку на Британию, понимая: без ухода Османской империи о сионизме можно забыть. И они оказались правы. Их поддерживал ишув — тогда всего шестьдесят тысяч человек. НИЛИ были первыми цабрами, детьми «Билу», для которых иврит был родным языком. Их считали естественными лидерами будущего ишува.
И именно поэтому их нужно было уничтожить.
1 октября 1917 года представители «Ха-Шомер» донесли туркам, что руководство НИЛИ собирается в Зихрон-Яакове. Турецкая армия, при активной помощи еврейских левых, окружила городок. Арестовали почти всех. Йосеф Лещанский сумел скрыться — ненадолго. Его позже застрелили левые евреи из «Ха-Шомер». Остальных увезли в Дамаск. Суд. Тюрьмы. Казни.
Так левые избавлялись от политических конкурентов. Без сантиментов. Без угрызений.
Предательство стало инструментом политики.
А сотрудничество с врагом — допустимым средством.
Это был не единичный случай. Это был метод.
Нас учили, что «Белая книга» 1939 года закрыла ворота Эрец-Исраэль перед еврейской алией. Это — полуправда. А полуправда опаснее лжи: она не вызывает сопротивления. На самом деле ключевую роль сыграло Еврейское агентство — Сохнут — по инициативе Хаима Вейцмана. Именно Сохнут получил право распределять сертификаты на въезд.
Кому их выдавали? Халуцим. Социалистам. Своим.
Так было искусственно создано «красное большинство» в ишуве. Остальные — религиозные, бедные, неидеологические — остались за воротами. Вейцман говорил это без стеснения: «В Эрец-Исраэль не нужны Налевки». Налевки — религиозный квартал Варшавы.
Люди, которые не вписывались в утопию, не вписывались и в спасение.
Если бы некоторым семьям не удалось провернуть невозможные финансовые махинации, подделать профессии, показать англичанам мифическую тысячу фунтов — они превратились бы сначала в «человеческую пыль», а потом в «человеческий пепел Освенцима».
Но самым страшным был следующий шаг. В 1924 году Гистадрут принял «решение убить доктора Яакова Исраэля де Хаана — члена «Агудат Исраэль». Не спорить. Не изолировать. Убить. Исполнителем стал Авраам Техоми. Он выполнил приказ. Это было первое политическое убийство в новой истории Эрец-Исраэль.
И его совершили не арабы. И не британцы. Его совершили евреи — по приказу своих.
Левые потом будут врать, что Техоми был правым. Это ложь. Во время убийства он был левым и действовал по прямому указанию Голомба и Бен-Гуриона. Всё остальное — попытка переписать историю задним числом.
Политическое убийство перестало быть табу. Оно стало прецедентом.
История с Арлозоровым стала апофеозом. Кровавый навет, сфабрикованный для захвата власти. Свидетельства, скрытые протоколы, давление, ложные опознания. Ставского приговорили к смерти, несмотря на алиби. Профессор Дов Садан видел его в Иерусалиме за час до убийства в Тель-Авиве. Молчал. Почти полвека.
Почему?
— Это было сделано для пользы партии.
Эта фраза повторяется в истории Израиля с пугающей регулярностью.
Она звучала при НИЛИ. При Дехаане. При Арлозорове. При Альталене. И при Рабине.
Когда убийство становится инструментом политики, оно всегда возвращается. Только меняет имя исполнителя.