Букет белых роз

Телеграмму принесли в четверг, около полудня. Я сидел на веранде, чистил рыбу. Мальчишка подал желтый конверт и ждал, пока я вытру руки о штаны. Я дал ему монету, он ушел.
«Мать скончалась вчера. Похороны суббота десять утра. Нотариус Ларок».
Нож застрял в хребте дорады. Я вытащил его, положил рыбу в таз. Чешуя блестела на пальцах. Внизу, у причала, кто-то ругался по-итальянски. Солнце стояло высоко, жара наваливалась с моря.
Я пошел в дом, налил воды из кувшина, выпил. Телеграмма лежала на столе. Бумага была влажная от моих пальцев, буквы расплывались. Суббота — это послезавтра. Паром в Марсель идет шесть часов.
Соседка Мари постучала в дверь вечером. Принесла хлеб.
— Ты уезжаешь?
— Да.
— Надолго?
— Не знаю.
Она посмотрела на меня, потом на телеграмму, потом опять на меня.
— Возьми с собой что-нибудь поесть в дорогу.
— Спасибо.
Она ушла. Я съел половину хлеба, запил вином. Собирать было нечего. Чистая рубашка, бумажник с деньгами, нож. В кармане пиджака нашлась мятая купюра в пятьдесят франков.
Паром отходил в шесть утра. Я пришел на причал, когда небо только начинало светлеть. Матросы грузили ящики с апельсинами. Пахло соляркой и табаком. На палубе сидели трое мужчин, играли в карты на деревянном ящике. Один кивнул мне.
Я встал у борта. Корсика отплывала медленно — сначала огни в порту, потом холмы, потом только линия берега. Вода была темная, почти черная. Ветер дул в лицо.
В Марселе я сошел на берег около полудня. Жара здесь была другая — пыльная, с запахом бензина. Я пошел по набережной. Нужно было найти гостиницу, переодеться, поехать на кладбище. Похороны завтра в десять.
Вместо этого я зашел в бар на углу улицы Канебьер.
Внутри было темно и прохладно. За стойкой стояла женщина лет тридцати, крашеная блондинка. Красила губы, глядя в маленькое зеркальце. Я заказал пастис.
— Ты не местный, — сказала она.
— Нет.
— Откуда?
— Корсика.
Она налила мне еще, не спрашивая. Села рядом. Пахло дешевыми духами и потом. На шее у нее была родинка, крупная, темная.
— Меня зовут Луиза, — сказала она. — У меня есть номер наверху. Пятьдесят франков.
Я посмотрел на нее. Глаза усталые, синяки под пудрой. Руки красные, ногти обгрызенные.
— Пойдем, — сказал я.
Номер был маленький, с одним окном на стену соседнего дома. Кровать скрипела. Потом мы лежали, курили. Луиза смотрела в потолок.
— Ты здесь по делам?
— Да.
— Надолго?
— До воскресенья.
Она затушила сигарету в пепельнице на полу.
— Можешь остаться здесь. Дешевле, чем гостиница.
Я остался. Вечером мы пошли в другой бар, выпили, поужинали. Луиза знала всех. Меня представляла как приятеля с Корсики. Никто не спрашивал зачем я приехал.
Ночью она спросила:
— Ты женат?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю.
Она повернулась на бок, заснула. Я лежал с открытыми глазами. Думал о похоронах. Завтра в десять. Кладбище Сен-Пьер, участок номер двенадцать. Нотариус Ларок будет там. Может, еще кто-то. Мать жила одна последние пять лет.
Утром я проснулся от шума машин внизу. Луиза уже встала, красилась у окна.
— Который час? — спросил я.
— Девять.
Я оделся. В кармане лежала телеграмма, помятая. «Похороны суббота десять утра».
— Мне нужно кое-что сделать, — сказал я.
— Иди. Я буду внизу.
На улице было душно. Я дошел до цветочного магазина, купил букет белых роз. Продавщица завернула его в бумагу, перевязала лентой.
— Для кого? — спросила она.
— Для похорон.
Букет был большой, тяжелый. Я вернулся в бар. Луиза мыла стаканы.
— Это тебе, — сказал я, протягивая букет.
Она посмотрела на цветы, потом на меня.
— Зачем?
— Мне нужно, чтобы ты отнесла их на кладбище. Сен-Пьер, участок двенадцать. Там будут хоронить женщину. Положи букет у гроба.
Луиза молчала. Взяла букет, понюхала.
— Это твоя мать?
— Да.
— А ты сам?
— Я не пойду.
Она поставила букет на стойку. Закурила. Дым поднимался медленно, рассеиваясь под потолком.
— Почему?
— Не знаю.
Луиза курила, смотрела на меня. Потом сказала:
— Ладно. Дай мне сто франков.
Я дал ей деньги. Она взяла букет, ушла. Я остался в баре один. Заказал виски, выпил. Часы на стене показывали без четверти десять.
Представлял, как Луиза едет на трамвае с букетом. Как выходит на кладбище. Идет между памятников. Находит участок двенадцать. Там стоит нотариус Ларок, может еще двое-трое. Священник читает молитву. Гроб опускают. Луиза подходит, кладет букет. Все смотрят на нее. Крашеные волосы, дешевое платье, красные руки.
Я заказал еще виски.
Луиза вернулась через два часа. Села рядом, не глядя на меня.
— Сделано, — сказала она.
— Как прошло?
— Нормально. Там было человек пять. Старики. Священник быстро все сделал. Я положила букет, ушла.
— Спасибо.
Она встала, пошла наверх. Я допил виски, вышел на улицу. Пошел в порт, смотрел на корабли. Солнце палило.
Вечером мы снова сидели в баре. Пили, почти не разговаривали. Луиза была угрюмая. Я спросил, что случилось.
— Ничего, — сказала она. — Просто устала.
Я уехал в воскресенье утром. Луиза проводила меня до порта. Мы стояли у трапа.
— Приедешь еще? — спросила она.
— Может быть.
Она кивнула, ушла. Я не оглянулся.
На Корсике все было так же. Жара, пыль, запах моря. Мари принесла вечером суп. Я поблагодарил, сказал, что все в порядке. Она не спрашивала ни о чем.
Дни шли один за другим. Я рыбачил, продавал улов на рынке, пил вино с соседями по вечерам. Телеграмма лежала в ящике стола, я иногда натыкался на нее, когда искал что-то другое.
В июле приехал Сол Абрам, держал бордель в соседнем городке. Невысокий, полный, с черными усами. Привозил девочек с материка, брал за них большие деньги. Мы знали друг друга — он иногда покупал у меня рыбу.
Однажды вечером мы встретились в таверне. Сол пил коньяк, был пьян. Смеялся громко, хлопал всех по плечу. Когда увидел меня, подсел.
— Анри, друг мой! Выпей со мной.
Я выпил. Он заказал еще, потом еще. Говорил о делах, о девочках, о деньгах. Я слушал вполуха.
— У тебя есть сто франков? — спросил он вдруг.
— Зачем?
— Я проиграл в карты. Нужно вернуть долг.
— Нет.
Он нахмурился.
— Ты жадный, Анри. Жадный корсиканский ублюдок.
— Допивай и иди, — сказал я.
Он встал, пошатываясь. Потом обернулся.
— Знаешь, что мне рассказали? Ты послал шлюху на похороны матери. Вместо себя.
Я молчал.
— Это правда? — Сол смеялся. — Ты не пришел на похороны собственной матери?
— Уходи.
— Ты знаешь, где твоя мать работала? В борделе одного моего старого приятеля. Он ее выгнал, когда она уже никому не была нужна.
Я встал. Сол все еще смеялся. Вокруг было тихо. Все в таверне смотрели на нас.
— Уходи, — повторил я.
— А что ты сделаешь, Анри? Пошлешь еще одну шлюху?
Нож был в кармане. Я вытащил его, не думая. Сол перестал смеяться. Отступил на шаг. Я шагнул вперед, ударил его в живот. Лезвие вошло легко, по рукоять. Сол охнул, согнулся. Я вытащил нож. Кровь текла на пол, темная, густая. Сол упал на колени, потом на бок.
Кто-то закричал. Я стоял с ножом в руке. Смотрел на Сола. Он дышал тяжело, хрипел. Глаза были открыты, смотрели на меня.
Меня схватили, выволокли на улицу. Приехала полиция. Забрали в участок, потом в тюрьму в Аяччо. Все произошло быстро.
Суд был в сентябре. Жара спала, но в зале все равно было душно. Народу пришло много — убийство еврея всегда собирает толпу. Я сидел между двумя жандармами, смотрел в окно. Там виднелись крыши, море вдалеке.
Прокурор говорил долго. Я слушал краем уха. Убийство. Преднамеренное. Холодная жестокость. Полное отсутствие раскаяния.
Потом он сказал:
— Но главное, господа присяжные, не само убийство. Главное — то, кто перед вами. Человек, который не пришел на похороны собственной матери. Человек, который послал проститутку с букетом цветов вместо себя. Человек без совести, без чести, без человечности.
В зале зашумели. Судья стучал молотком. Я смотрел в окно. Чайка села на крышу напротив, чистила перья.
Меня спросили, что я могу сказать в свою защиту.
— Ничего, — ответил я.
— Вы раскаиваетесь?
— Нет.
Присяжные совещались недолго. Виновен. Пожизненное заключение.
Меня увезли в тюрьму в Марселе. Камера была маленькая, с одним окном высоко под потолком. Койка, стол, стул. Ведро в углу.
Первые недели я почти не думал ни о чем. Ел, когда приносили еду. Спал. Смотрел в стену. Охранник приходил раз в день, спрашивал, все ли в порядке. Я кивал.
Потом начал вспоминать. Не суд, не убийство. Букет белых роз, завернутый в бумагу. Колючий. Луиза берет его, нюхает. Идет на кладбище. Кладет у гроба.
Я представлял мать в гробу. Не видел ее пять лет. Лицо, наверное, осунулось. Руки сложены на груди. Белое платье. Рядом букет. Белые розы.
Луиза стоит в стороне. Нотариус смотрит на нее. Священник читает молитву. Никто не знает, кто она. Просто женщина с букетом.
А я сидел в баре. Пил виски. Смотрел на часы.
Ночами я просыпался, думал об этом. Букет лежал там, на могиле. Розы сгнили давно. Осталась только бумага, лента. Может, и их уже нет.
Охранник принес бумагу, карандаш. Сказал, можно писать письма. Я написал Луизе. Адрес помнил — бар на улице Канебьер.
«Луиза. Пишу тебе из тюрьмы в Марселе. Получил пожизненное. Хочу спросить — ты помнишь тот букет? Белые розы. Ты отнесла его на кладбище. Я думаю об этом. Только об этом. Анри».
Ответа не было. Может, она переехала. Может, не захотела отвечать. Может, письмо не дошло.
Прошел год. Потом еще один. Время шло медленно, но шло. Я привык к камере, к тишине, к одиночеству. Иногда брал книги в тюремной библиотеке, читал. Иногда просто лежал, смотрел в потолок.
Букет снился каждую ночь. Белые розы на черном дереве гроба. Луиза стоит рядом, курит. Солнце светит. Земля сухая, пыльная.
Я убил Сола. Это правда. Нож вошел легко, кровь текла на пол. Но судили меня не только за это.
Судили и за букет.
Я понимал это теперь. Прокурор был прав. Главное — букет. Белые розы в руках проститутки. Мать в гробу. Я в баре.
Мне не было жаль Сола. Не было жаль себя.
Было жаль букет. Белые розы, которые сгнили в земле.
Я сидел в камере, смотрел в стену. Снаружи шумел Марсель — машины, крики, смех. Где-то там была улица Канебьер. Бар. Может, Луиза все еще там, моет стаканы, красится у окна.
Может, она иногда вспоминает о букете.
Может, нет.
Я не знал. Не знаю до сих пор. Но каждую ночь вижу белые розы. Лежат на черном дереве гроба.