Глава 9

Целую неделю Нина не могла переступить порог Урюпиных-Клыковых. У неё под сердцем застыл страх, обморозив душу.

«Что ему сказать? – думала она. – Как он встретит? Так ли, как она проводила?..» А идти надо по любому, а идти страшно.

Там, в доме Урюпиных-Клыковых, каждый день, с утра и до позднего вечера, гудело пьяное застолье. Родители Нины тоже побывали там и, вернувшись с угрюмой тоской, посмотрели на дочь. Жалко им было покалеченного парня, а Нину жалели ещё больше, вздыхали, ничего не говорили, не советовали, молчали.

Молчала и Нина. Мать не выдержала долгого молчания, подсела к дочери, сочувственно спросила:

– Что надумала, доченька?..

Нина подняла глаза, полные слёз, спросила:

– А ты бы как поступила, мама?

– Здесь я тебе не советчица, горюшко ты моё!.. Мне и тебя жаль, и его… Ты хоть любишь Мишу?

Нина пожала плечами, тихо ответила:

– Вроде да, я сама не знаю…

– Из жалости выйти замуж – можно ошибиться. И если даже всё будет с его стороны гладко, тебе всё равно будет тяжело… – Она погладила её по распущенным волосам. – Думай.

Так уж наделила природа женщину, способную глубже воспринимать чужое горе: это материнская нежность, заложенная в генах женщины, переполняет состраданием их сердца. К убитым, покалеченным… И сейчас Нина не думала, что будет потом, она жалела этого человека, который со школьной скамьи был ей не безразличен, и в ней сейчас плескалась та ласка, та нежность, способная обогреть его и себя, – наверно, она так любила.

В последний день недели Нина решилась и переступила порог Мишкиного дома. Мишка сидел за столом перед полным стаканом водки, он кинул из-под бровей взглядом на Нину и тут же воскликнул:

– А-а, соседка! Проходи, гостья дорогая!.. – И единственной рукой через стол показал на стул. Он не назвал её имени, а действительно пригласил по-соседски, как бы этим подводя черту, без претензий, перед прошлым и настоящим.

Нина несмело кивнула и робко присела на предложенный стул, улыбнулась, посмотрев на Мишкиных родителей, а затем и на его самого, с тревожной болью и жалостью. И не могла оторваться от его глубокого шрама – от уха, по щеке, до рта.

Шрам был розовый, ещё покрытый тонкой кожицей, он знал об этом и отворачивал лицо с обезображенной щекой в тень.

Без левой руки, без обеих ног выше коленей, сидел прикрытый пледом и выжидательно смотрел на Нину. Василий Егорович, нещадно чадя сигаретой, наполнял Нинин стакан мутным самогоном.

– Выпей за нашего чада, не побрезгуй, – сказал он, подвигая стакан к краю стола.

А мать, Анна Ивановна, так и замерла у печи.

Нина приняла стакан, рука её подрагивала, и она никак не могла справиться с волнением, посмотрела на Мишиных родителей.

– Ну чего глядишь как мёртвая? – прищурясь от дыма, спросил отец Миши. – Пей или не рада?.. – Он знал всё, что ему надо было знать в отношении сына и Нины, и лучшей невестки не желал видеть у себя дома – своя, хозяйственная, на глазах выросшая, да вот беда – кому теперь нужен инвалид?..

– Рада, – ответила с дрожью в голосе Нина и открыто посмотрела на Мишку. – С возвращением… – И потянулась стаканом к Мишкиному стакану со слезами на глазах.

– Ну-ну, – небрежно улыбнулся Мишка, блестя из-под усов такой знакомой фиксой. – Хватит слёз, я всю неделю купаюсь в них, отсырел уже.

У Нины из груди вырвался стон.

– Не могу, не могу больше! – вскрикнула она, выронив стакан, выскочила из-за стола и бросилась к Мишке, по-бабьи запричитала:

– Не отдам больше! Никому не отдам! Хватит! Мой и только мой!

Мишка здоровой рукой обнял её за талию, молчал…

Родители смотрели, как убивается Нина, переглянулись, счастливо улыбались, а Василий Егорович удовлетворённо заключил:

– Ну, раз такое дело, слышь, мать, сватов засылать надо!