Глава 9

Целую неделю Нина не могла переступить порог Урюпиных-Клыковых. У неё под сердцем застыл страх, обморозив душу.

«Что ему сказать? — думала она. — Как он встретит? Так ли, как она проводила?..» А идти надо по любому, а идти страшно.

Там, в доме Урюпиных-Клыковых, каждый день, с утра и до позднего вечера, гудело пьяное застолье. Родители Нины тоже побывали там и, вернувшись с угрюмой тоской, посмотрели на дочь. Жалко им было покалеченного парня, а Нину жалели ещё больше: вздыхали, ничего не говорили, не советовали, молчали.

Молчала и Нина. Мать не выдержала долгого молчания, подсела к дочери, сочувственно спросила:

— Что надумала, доченька?..

Нина подняла глаза, полные слёз, спросила:

— А ты бы как поступила, мама?

— Здесь я тебе не советчица, горюшко ты моё!.. Мне и тебя жаль, и его… Ты хоть любишь Мишу?

Нина пожала плечами, тихо ответила:

— Вроде да, я сама не знаю…

— Из жалости выйти замуж — можно ошибиться. И если даже всё будет с его стороны гладко, тебе всё равно будет тяжело… — Она погладила её по распущенным волосам. — Думай.

Так уж наделила природа женщину, способную глубже воспринимать чужое горе: это материнская нежность, заложенная в генах, переполняет состраданием их сердца. К убитым, покалеченным… И сейчас Нина не думала, что будет потом, она жалела этого человека, который со школьной скамьи был ей не безразличен, и в ней сейчас плескалась та ласка, та нежность, способная обогреть его и себя, — наверно, она так любила.

В последний день недели Нина решилась и переступила порог Мишкиного дома. Мишка сидел за столом перед полным стаканом водки, кинул из-под бровей взглядом на Нину и тут же воскликнул:

— А-а, соседка! Проходи, гостья дорогая!.. — И единственной рукой через стол показал на стул. Он не назвал её имени, а действительно пригласил по-соседски, как бы этим подводя черту, без претензий, перед прошлым и настоящим.

Нина несмело кивнула и робко присела на предложенный стул, улыбнулась, посмотрев на Мишкиных родителей, а затем и на его самого, с тревожной болью и жалостью. И не могла оторваться от его глубокого шрама — от уха, по щеке, до рта.

Шрам был розовый, ещё покрытый тонкой кожицей, он знал об этом и отворачивал лицо с обезображенной щекой в тень.

Без левой руки, без обеих ног выше коленей, сидел прикрытый пледом и выжидательно смотрел на Нину. Василий Егорович, нещадно чадя сигаретой, наполнял Нинин стакан мутным самогоном.

— Выпей за нашего чада, не побрезгуй, — сказал он, подвигая стакан к краю стола.

А мать, Анна Ивановна, так и замерла у печи.

Нина приняла стакан, рука её подрагивала, и она никак не могла справиться с волнением, посмотрела на Мишиных родителей.

— Ну чего глядишь как мёртвая? — прищурясь от дыма, спросил отец Миши. — Пей или не рада?.. — Он знал всё, что ему надо было знать в отношении сына и Нины, и лучшей невестки не желал видеть у себя дома — своя, хозяйственная, на глазах выросшая, да вот беда: кому теперь нужен инвалид?..

— Рада, — ответила с дрожью в голосе Нина и открыто посмотрела на Мишку. — С возвращением… — И потянулась стаканом к Мишкиному стакану со слезами на глазах.

— Ну-ну, — небрежно улыбнулся Мишка, блестя из-под усов такой знакомой фиксой. — Хватит слёз, я всю неделю купаюсь в них, отсырел уже.

У Нины из груди вырвался стон.

— Не могу, не могу больше! — вскрикнула она, выронив стакан, выскочила из-за стола и бросилась к Мишке, по-бабьи запричитала:

— Не отдам больше! Никому не отдам! Хватит! Мой и только мой!

Мишка здоровой рукой обнял её за талию, молчал…

Родители смотрели, как убивается Нина, переглянулись, счастливо улыбались, а Василий Егорович удовлетворённо заключил:

— Ну, раз такое дело, слышь, мать, сватов засылать надо!