Глава 9

Целую неделю Нина не могла переступить порог Урюпиных-Клыковых. У неё под сердцем застыл страх обморозив душу.

«Что ему сказать? – Думала она, - как он встретит? Так ли, как она проводила?..»  А идти надо по любому, а идти страшно.

 Там, в доме Урюпиных-Клыковых, каждый день, с утра и до позднего вечера, гудела пьяное застолье.

Родители Нины тоже побывали там и вернувшись с угрюмой тоской, посмотрели на дочь.
 Жалко им было покалеченного парня, а Нину жалели ещё больше, вздыхали ничего не говорили, не советовали, молчали.

 Молчала и Нина. Мать не выдержала долгого молчания, подсела к дочери, сочувственно спросила:
-  Что надумала, доченька?..

Нина подняла глаза полные слёз, спросила:
-  А ты бы как поступила, мама?
-  Здесь я тебе не советчица, горюшко ты моё!.. Мне и тебя жаль и его… Ты хоть любишь Мишу?

Нина пожала плечами, тихо ответила:
-  Вроде да, я сама не знаю…
-  Из жалости выйти за муж, можно ошибиться.И если даже всё будет, с его стороны гладко, тебе всё равно будет тяжело… - Она погладила её по распущенным волосам, - думай.

Так уж наделила природа женщину, способную глубже воспринимать чужое горе, это материнская нежность, заложенная в генах женщины, переполняет состраданием их сердца:
 "К убитым, покалеченным и сейчас Нина не думала, что будет потом, она жалела этого человека, который со школьной скамьи, был ей не безразличен и в ней сейчас плескалась та ласка, та нежность, способная обогреть его и себя - наверно она так любила."

В последний день недели Нина решилась и переступила порог Мишкиного дома.
 Мишка сидел за столом, перед полным стаканом водки, он кинул из-под бровей, взглядом, Нине и тут же воскликнул:

-  Аа, соседка! Проходи гостья дорогая!.. – И единственной рукой, через стол,  показал на стул. – Он не назвал её имени, а действительно пригласил по-соседски, как бы этим подводя черту, без претензий, перед прошлым и настоящим.

Нина, не смело кивнула и робко присела на предложенный стул улыбнулась, посмотрев на Мишкиных родителей, а за тем и на его самого, с тревожной болью и жалостью. И не могла оторваться от его глубокого шрама - от уха, по щеке, до рта.

 Шрам был розовый, ещё покрытый тонкой кожицей, он знал об этом и отворачивал лицо, с обезображенной щекой, в тень.

Без левой руки, без обеих ног выше коленей, сидел прикрытый пледом и выжидательно смотрел на Нину. Василий Егорович нещадно чадя сигаретой, наполнял Нинин стакан, мутным самогоном
-  Выпей за нашего чада, не побрезгуй, - сказал он, подвигая стакан к краю стола.
А мать, Анна Ивановна, так и замерла у печи.

Нина приняла стакан, рука её подрагивала и она никак не могла справиться с волнением, посмотрела на Мишиных родителей.

-  Ну чего глядишь как мёртвая? – При-щурясь от дыма, спросил отец Миши, - пей, или не рада?.. – Он знал всё, что ему надо было знать в отношении сына и Нины, и лучшей невестки не желал видеть у себя дома – своя, хозяйственная, на глазах выросшая, да вот беда - кому теперь нужен инвалид?..

-  Рада. – Ответила с дрожью в голосе Нина и открыто посмотрела на Мишку, - с возвращением… - И потянулась стаканом к Мишкиному стакану со слезами на глазах.

-  Ну-ну, - небрежно улыбнулся Мишка, блестя из под усов такой знакомой фиксой, - хватит слёз, я всю неделю купаюсь в них, отсырел уж.
У Нины из груди вырвался стон.

-  Не могу, не могу больше! – Вскрикнула она выронив стакан, выскочила из-за стола и бросилась к Мишке, по бабьи запричитала:

-  Не отдам больше! Никому не отдам! Хватит! Мой и только мой!
Мишка здоровой рукой обнял её за талию, молчал…

Родители смотрели как убивается Нина, переглянулись, счастливо улыбались, а Василий Егорович, удовлетворённо заключил:
-  Ну раз такое дело, слышь мать, сватов засылать надо!