Глава третья. сезон охоты

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СЕЗОН ОХОТЫ

История любит маски. Иногда она называет охоту — «мерой безопасности», донос — «ответственностью», а предательство — «борьбой за порядок». Но суть от этого не меняется: когда начинают ловить своих, значит, государство ещё не родилось — а власть уже озверела.
В 1944 году ЭЦЕЛЬ вышел из подполья и впервые сказал вслух то, что давно понимали многие: с Британской империей договориться невозможно. Англия получила мандат на создание еврейского национального дома — и тут же заперла двери перед евреями, бегущими от Европы, превращённой в печь. Для одних — сертификаты, квоты и лагеря. Для других — обещания, улыбки и планы арабского государства на той же земле. Так выглядят «цивилизованные» компромиссы, когда речь идёт о чужой крови.
Когда Менахем Бегин возглавил ЭЦЕЛЬ, он не играл в подпольную романтику. Он понимал цену. Понимал, что война с империей — это не лозунг, а приговор. Но другого выхода не было. И именно в этот момент левые силы — те, кто позже назовёт себя «отцами государства», — окончательно сделали свой выбор. Они были против не только методов ЭЦЕЛя. Они были против самой идеи еврейского государства. Эта идея казалась им опасной, грубой, слишком национальной, слишком «непросвещённой».
И тогда начался «Сезон».
Так это назвали — почти ласково. Как будто речь шла о сборе грибов. На деле это была охота. Холодная, системная, партийно организованная. Хагана и ПАЛЬМАХ охотились на бойцов ЭЦЕЛя так, как позже будут охотиться спецслужбы уже независимого государства на своих политических противников. Выслеживали. Похищали. Избивали. Допрашивали. Передавали англичанам — прекрасно зная, что дальше будет Африка, лагеря в Эритрее, годы без суда и надежды.
Четыреста пятьдесят человек. Не по ошибке. Не в горячке. По спискам.
Поводом стало убийство лорда Мойна в Каире. Два юноши — семнадцать и девятнадцать лет — застрелили человека, который спокойно спрашивал: «А что я буду делать с миллионом евреев?» В ЛЕХИ решили, что после такого вопроса объяснения излишни. Через две недели Мойн был мёртв.
Левые нашли удобный моральный флаг. Хаим Вейцман заявил, что сожалеет о смерти лорда Мойна больше, чем о смерти собственного сына. Фраза вошла в историю как пример нравственного абсурда, выдаваемого за гуманизм. Под её прикрытием и был развязан «Сезон».
Есть деталь, о которой не любят вспоминать. ЛЕХИ, чьи бойцы ликвидировали Мойна, не были выданы англичанам. Ни один. Причина проста: они сразу дали понять — за каждого своего будет ответ. Прямой. Без морализаторства. Этот язык большевики понимали без переводчика.
Бегин говорил иначе. Он говорил о братстве. О недопустимости гражданской войны. О том, что стрелять в евреев нельзя — ни при каких обстоятельствах. ЭЦЕЛЬ уходил в тень и не отвечал огнём. Нравственная позиция, достойная памятника. Но история редко награждает за нравственность. Чаще — пользуется ею.
Именно поэтому охота велась только на ЭЦЕЛЬ.
На конференции Гистадрута в 1944 году Бен-Гурион говорил вещи, которые сегодня звучат как инструкция по репрессиям. Выгонять ревизионистов с работы. Исключать их из школ. Сжигать книги. Выселять семьи. Но самой страшной была фраза о врачах: не оказывать медицинскую помощь раненым боевикам. Даже кровь, по его логике, должна была быть партийно проверенной.
История сохранила сцену. Раненый боец ЭЦЕЛя пришёл к врачу в Рехавии. Врач внимательно выслушал, попросил подождать и вышел. Через десять минут пришла полиция. Этого бойца звали Меир Шамгар. Спустя годы он станет председателем Верховного суда Израиля. Тогда же его отправили в эритрейский лагерь — за доверие.
Если кто-то думает, что эти люди потом изменились, он просто не знает, как устроена преемственность власти. Меняются вывески. Методы передаются по наследству.
Даже после Холокоста сопротивление созданию еврейского государства не исчезло. В 1946–47 годах почти все еврейские делегации требовали независимости. Почти все — кроме экстремистского крыла МАПАМ. Они настаивали на двунациональном государстве, фактически предлагая союз с муфтием — союзником СС, призывавшим Гитлера довести «решение вопроса» до конца. Это происходило всего через год после газовых камер.
А «умеренные» левые были умеренны ровно до первого торга. Бен-Гурион был готов отказаться от государства, если англичане согласятся вывезти сто тысяч евреев из европейских лагерей. Он был готов принять «Белую книгу» и продолжение Мандата. Израиль возник не благодаря этой позиции — а вопреки ей. Благодаря подполью, войне и Катастрофе.
А потом те, кто сопротивлялся до последнего, переписали историю. Назвали себя основателями. Назвали охоту — дисциплиной. Предательство — ответственностью.
Так безнаказанность перестала быть эпизодом и стала системой.
Системой, которая всегда начинает с «Сезона». И никогда не заканчивает.