Глава 13. Живой взгляд

Сумерки в Эскориале наступали быстро, наполняя углы мастерской густыми синими тенями. Солнце, уходя за зубчатый гребень Гвадаррамы, бросало последний луч сквозь узкое окно. В этом свете пыль казалась взвесью золотой крошки.
Пантоха де ла Крус ушел. В воздухе остался лишь запах горького табака и льняного масла. Алонсо с изысканной вежливостью предложил сеньоре Деса проводить её до кареты.
— На улицах Мадрида нынче неспокойно, – обронил он, бросая короткий взгляд на брата. – Тени здесь длиннее, чем совесть у иных господ.
У самых дверей он задержался, шепнув что-то стоявшему в тени гвардейцу, и торжествующе посмотрел на брата.
Когда эхо их шагов затихло, в помещении повисла тишина. Она вибрировала, нарушаемая лишь сухим скрипом пера Гильермо. Каталина осталась у мольберта. В сгущающемся полумраке портрет Лауры Деса выглядел мертвым: безупречное кружево походило на гипсовый ошейник, жемчуг отдавал тусклым свинцом. Пантоха писал не женщину, а её сословие.
Дыхание Каталины перехватило. Страх, копившийся весь день, внезапно перерос в желание стереть эту восковую ложь. Она посмотрела на палитру, где еще блестели капли киновари и жженой кости.
Она взяла самую тонкую кисть. Пальцы обрели твердость. Каталина шагнула к холсту. Она видела едва заметную голубую жилку на виске Лауры, затаенную скуку в уголке глаза, которую Пантоха счел бы сором.
Легкий мазок, прозрачный, как дым, лег на скулу. Еще один – и взгляд нарисованной дамы обрел глубину. Каталина работала быстро, подчиняясь инстинкту. Она добавляла тени там, где мастер оставил плоский свет, и внезапно Лаура на холсте словно сделала первый настоящий вдох.
— Опасно воровать славу у мастера, Диего. Или мне называть вас иначе?
Тихий голос Гильермо разрезал тишину. Каталина вздрогнула, выронив кисть. Та ударилась о камни, оставив пятно охры. Она резко обернулась, инстинктивно прижимая локти к ребрам, пытаясь скрыть изгиб тела под плотной тканью мужского колета.
Оноре медленно вышел на свет. В его глазах не было гнева – только холодное любопытство. Он подошел вплотную. Каталина замерла, когда он перехватил её руку за запястье. Его пальцы, жесткие и сухие, надавили на тонкую кожу, прощупывая пульс и хрупкую кость. Это был жест досмотра, а не ласки.
— Пантоха не напишет этого и через десять лет, – произнес он, кивнув на ожившее лицо сеньоры Деса. – Беглый студент не знает таких лессировок. И ваши руки... они не знали грубого труда.
Каталина отступила, упершись спиной в массивный шкаф.
— Если вы расскажете Алонсо, я всё буду отрицать, – голос сорвался, теряя хрипотцу. Она сжала кисть в свободной руке и прямо посмотрела ему в глаза:
— Что я получу взамен на своё молчание и... услуги?
— Алонсо? – Гильермо усмехнулся. – Мой брат видит дьявола в каждом, кто не молится по его часам. А взамен... вы получите жизнь. И возможность дышать в этом городе. Я предлагаю сделку. Вам нужно скопировать кое-что. Работа должна быть выполнена безупречно и быстро, чтобы оригинал вернулся на место до рассвета.
Он поднял с пола кисть и вложил её в пальцы Каталины. Шершавое дерево коснулось её кожи.
— Ваша тайна в безопасности, пока она служит моему делу. Мне не нужны ваши покаяния. Мне нужна эта рука. Она должна уметь повторять документы так же искусно, как вы сейчас вдохнули жизнь в этот холст.
Каталина посмотрела на кисть, затем на серые глаза незнакомца.
— Значит, я буду рисовать ложь, чтобы вы могли торговать правдой?
— Я хочу, чтобы вы выжили, – отрезал Оноре. – А в Мадриде выживают те, кто умеет менять кожу.
Каталина медленно отложила мастихин. Она понимала: если сейчас она промолчит, этот напористый мужчина раздавит её. Ей нужно было вернуть удар, но сделать это тонко, как она накладывала лессировочные слои на холст.
— Страх, сеньор, – голос её звучал глухо, но твердо, – часто путают с сосредоточенностью. Мастер Пантоха учит нас, что рука не должна дрожать, когда она ищет правду. Но правда – вещь опасная. Иногда она выглядит как ересь, а иногда – как обычный обман.
Она наконец подняла на него взгляд. В полумраке мастерской, среди запахов терпентина и сохнущего масла, её лицо казалось высеченным из слоновой кости.
— Вы говорили о клинке, – продолжила она, и в её интонации проскользнула едва заметная усмешка. – Но клинок всего лишь инструмент. Чья рука им водит? Зачем вы защищали нищего подмастерья? В Мадриде за добродетели платят дороже, чем за грехи.
Гильермо почувствовал, как внутри снова шевельнулся азарт. Эта девчонка – а он теперь не сомневался, что перед ним женщина – не собиралась молить о пощаде. Она предлагала игру.
— В шахматах, Диего, – он специально выделил это имя, – иногда выгодно защитить слабую фигуру, чтобы запутать противника. Мой брат ищет врагов короны. Я ищу то, что радует глаз и не оскорбляет разум.
Он поднялся и подошел к мольберту, на котором она только что работала. Лаура на портрете всё еще была холодна, но тот мазок, что сделала Каталина, горел на холсте, как живая рана.
— Вы добавили в фон жженую кость, – негромко заметил он, указывая на холст. – Это придает глубину, но обнажает пустоту в её глазах. Вы не просто рисуете сеньору Деса. Вы судите её. Скажите, «Диего», – он снова нарочито выделил имя и едва заметно ухмыльнулся, – Кто научил вас так ненавидеть фальшь? Уж не та ли итальянка, о которой шепчутся в коридорах Эскориала?
Каталина почувствовала, как по спине пробежал холод. Откуда он знает про её мечту быть похожей на Софонисбу Ангвиссолу, которая еще недавно была здесь придворной художницей.
— Я учусь у теней, сеньор, – ответила она, делая шаг назад и невольно прижимая палитру к груди, словно щит. – Тени никогда не лгут. Если свет падает слева, тень всегда ляжет справа. В людях всё иначе. У вас, например, светская улыбка, но глаза смотрят так, будто вы подсчитываете цену моей головы.
Гильермо рассмеялся – негромко и почти искренне.
— Ваша голова пока не стоит и одного реала для инквизиции, но она бесценна для этой мастерской и меня. Пантоха – ремесленник, он видит форму. Хотя и обласкан. Вы – видите душу. А я... я всего лишь скромный ценитель редких вещей. И мне очень интересно, как долго вы сможете удерживать равновесие на кончике этой кисти.
Гильермо сделал еще шаг, сокращая дистанцию до опасного предела. Каталина инстинктивно вскинула руку, чтобы поправить сползающий на глаза берет, и в этот момент рукав её грубого колета задрался.
Чуть выше тонкого запястья, испачканного в масле, впиваясь в плоть, виднелся край шелковой ленты.
Взгляд Оноре упал на неё. На мгновение его ироничная маска дрогнула.
— У вас развязался... «подвязок», Диего, – произнес он шепотом, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а предостережение. – Уж не стягиваете вы свою нижнюю сорочку или храните какой-нибудь памятный медальон?
Каталина судорожно отдернула руку, пряча запястье за спину, но было поздно. Воздух между ними стал горячим и неподвижным. Она открыла рот, чтобы выдохнуть очередную ложь, но слова застряли в горле.
За дверью послышался уверенный шаг Пантохи. Каталина в мгновение ока вернулась к палитре, а Гильермо снова склонился над счетами. Когда дверь распахнулась, в мастерской не было ничего, кроме запаха скипидара и двух прилежных фигур, поглощенных своей работой, точно две тени в масках.
И тут тишину мастерской разорвал грохот.
Дверь в дальнем конце залы распахнулась от удара сапога. В помещение ворвался сержант городской стражи в сопровождении двоих альгвасилов. Их кирасы тускло блестели в свете масляных ламп, а лица были серы от пыли и решимости.
— Именем Святой Эрмандады! – выкрикнул сержант, не обращая внимания на вышедшего навстречу Пантоху. – Мы ищем бродяжку, скрывающуюся под личиной мужчины. Поступили сведения от верного сына церкви: здесь пригрели змею, чья ложь оскорбляет небеса.
Пантоха замер. Он бросил быстрый, полный ужаса взгляд на своего лучшего подмастерья.
— Сержант, вы в своем уме? – голос Гильермо прозвучал как щелчок хлыста. Он не спеша повернулся к страже, заслоняя собой Каталину. – Вы врываетесь в королевскую мастерскую без приглашения, мешая работе, за которой следит сам государь. Чей донос мог перевесить авторитет мастера Пантохи?
Сержант замялся, узнав в Гильермо дворянина, чей брат только что покинул дворец. – Сеньор Оноре... Донос анонимный, но подробный. Описаны приметы. «Юноша с лицом ангела и руками вора». Мы обязаны проверить всех подмастерьев.
Каталина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Один обыск – и всё закончится. Она посмотрела на спину Гильермо. Прямо сейчас он был её единственной преградой между свободой и монастырской тюрьмой.
Этот маневр требует от Гильермо артистизма высшего разряда: он должен одновременно давить на стражу авторитетом власти и искушать их золотом, не роняя достоинства идальго.
Гильермо сделал ленивый шаг вперед, выходя в круг света. Его лицо выражало не гнев, а ту высшую степень брезгливости, с какой гранды смотрят на грязную лужу.
— Сержант, – произнес он, и в тишине мастерской его голос приобрел стальные нотки. – Вы упомянули анонимный донос. В наше время это звучит как признание в собственной глупости. Вы осознаете, что ворвались в святилище, опекаемое моим родственником, доном Визеу?
При имени португальского сановника, чьи связи с Эскориалом были притчей во языцех, сержант заметно ссутулился. Гильермо продолжал, не давая ему опомниться:
— Мастер Пантоха пишет портрет, который ожидает двор. Между прочим, это портрет донны Лауры Деса-де-Силва, - он намеренно как можно отчетливее произнес фамилию. – Любая задержка, любой скандал в этих стенах будет воспринят как личное оскорбление. А он, как вам известно, не любит, когда его покой тревожат из-за фантазий уличных сумасшедших.
Гильермо подошел к сержанту вплотную, так, что их разделяло лишь дыхание. Каталина видела, как рука Оноре скользнула к поясу.
— Вы ищете бродяжку? — Гильермо едва заметно усмехнулся, глядя сержанту прямо в глаза. – Посмотрите на этих юношей. Они работают до кровавых мозолей под присмотром лучшего мастера Испании. У них нет времени на маскарад, у них есть только ремесло. Вы думаете в эти стены запросто берут бродяжек?
Он неуловимым движением перехватил руку сержанта. В ладонь стражника, глухо звякнув, перекочевал веский кошель.
— Возьмите это на свечи для вашего прихода, сержант. Молитесь, чтобы ваша преданность службе не обернулась против вас. Скажите тем, кто вас послал, что в мастерской Пантохи де ла Крус живут только тени великих предков и их верные слуги. А теперь – вон. Пыль от ваших сапог вредит краскам!
Сержант застыл, чувствуя приятную тяжесть в руке и ледяной холод в животе от упоминания Визеу. Выбор между сомнительным доносом и реальным гневом влиятельного идальго был очевиден.
— Простите за беспокойство, кабальеро, – прохрипел он, пятясь к дверям. – Ошибка. Видимо, доносчик был пьян. Мы... мы проверим другие дома в квартале.
Когда эхо их шагов затихло, Пантоха тяжело опустился на табурет, вытирая лоб платком.
— Благодарю вас, сеньор Оноре, – тихо произнес он, не поднимая глаз. Голос его, обычно сухой и властный, сейчас звучал надтреснуто. – Не знаю, какие цели вы преследуете и зачем это сделали… но вы избавили меня от скандала, который мог бы уничтожить мое имя.
Гильермо слегка склонил голову, сохраняя маску невозмутимости, хотя сердце его всё еще отбивало быстрый ритм азартной игры.
— К вашим услугам, мастер, – ответил он. – В наше время иногда полезно напомнить псам закона, что у искусства есть покровители.
Пантоха бросил на подмастерье долгий, полный обреченного подозрения взгляд. Не сказав больше ни слова, он поднялся и тяжелой походкой, удалился в свою каморку. Скрип двери и щелчок засова прозвучали как приговор.
В мастерской стало слышно даже треск фитиля в лампе. Гильермо обернулся к Каталине. Она всё еще стояла у мольберта, бледная, как гипс, прижимая палитру к груди.
— Теперь, – произнес Гильермо, и его голос снова стал сухим и деловым, – у нас очень мало времени. Кошель, который я отдал, был моим последним аргументом.
Он подошел к ней и, не спрашивая разрешения, взял её за руку, ту самую, где под рукавом скрывалась шелковая лента.
— Рассказывайте всё, «Диего». И молитесь, чтобы ваша история стоила тех денег, что я только что выбросил на ветер.