Глава 27

Гостиница – не известно какого века постройки.
 Приземистый барак с узкими окнами, словно бойницы цитадели.

 Прямо с входа, длинный, заплёванный коридор, в конце его, с единственным окном, засиженным мухами и пылью.
По сторонам коридора, двери комнат жильцов.
 
В самом конце, у окна, комната-коменданта, женщины грузной с крупными и сильными руками, и с неопределённым на вид возрастом.
Она ходила как гусыня, переваливаясь с боку на бок, голос был слегка охрипшим, прокуренным.
 Любила приложиться к рюмочке «самтреста», которую сама производила и приторговывала приезжим.
 
Сама по себе была опрятной, словоохотливой бабкой.
Всем жильцам она казалась такой давнишней, что кроме как баба Маша её никто не называл.
Сведущие люди говорили, что ей лет пятьдесят, но толком о ней никто ничего не знал.
 
 Зато она сама, о всех жителей села, знала всё досконально – фамилии, имена, клички, прозвища, ходячее справочное бюро!

 Жила она одиноко, работала за двоих, мужиков не стеснялась ни в каком виде: Могла раздеть больного, не ходячего - обслужить как нянечка.

Обстирывала приезжих, обмывала на селе покойников, бывали случаи принимала роды. Мужчин, всех без исключения, называла сынками.
Провинившегося могла «обласкать» таким виртуозным, доходчивым русским словом, что заматеревшие, видавшие виды мужики, разинув рты, с восхищением слушали её доходчивый, красноречивый слог.

-  Эх, огонь! – Восторгались они, подначивая бабу Машу. – Ты кума зря шерстишь достоинства наши! Не ровен час, пригодиться…
-  И-их! – Заводилась и без того баба Маша. – Твой что ли сморчок?! Тьфу! Так ты утонешь вместе с ним в моём омуте! Твоя ладонь и в охапку не возьмёт того, что  имею, меж пальцев растечётся, а туда же…

Мужики надрывно гоготали до слёз, до икоты, припадая на четвереньки или спиной сползали по стене гостиницы, от хохота.

Иногда, но это бывало редко, баба Маша днями, не выходила из своей кельи, так она называла свою комнату, у неё шёл запой.
Из чуть приоткрытой двери, шёл сивушный запах самогона и шарканье патефонной иглы о старые пластинки.

 Мало кто знал про неё что-то, но точно ведали – она фронтовичка.
 Раз в году, на день победы, она надевала выцветшую гимнастёрку с погонами капитана медицинской службы.
 Такую же зауженную юбку, пилотку на седые волосы.
 В укороченных, до блеска начищенных сапожках, медленно переваливаясь шла, позвякивая орденами, на местное кладбище, к обелиску павших сельчан.
 Шла чуть сгорбившись, неся в руках сумку из которой торчало горлышко бутылки с газетным чопом.

Там разложив не хитрую снедь, часами просиживала за стаканом самогона, прикрыв устало глаза.

О чём думала эта женщина? Кого поминала? Кому, в пол голоса, пела фронтовые песни?
 Грустно было смотреть на эту одинокую женщину.
 
И всё-таки она Вадиму нравилась, он тянулся к ней.
 
За два месяца которые он здесь прожил, время от времени, возвращаясь из города или с научного поля экспедиции - пыльный, уставший, он спешил к ней и они мирно, по вечерам, чаёвничали, а то и по выходным дням, не торопливо ведя беседу. Будто он, Вадим, видел в ней родственную душу.
 
Баба Маша по-матерински относилась к нему - порой строга, порой ласково. При нём никогда не ругалась матом, а если это ненароком случалось, то тут же умолкала и смущённо удалялась.

Её комнатный уют радовал Вадима, ничего лишнего - как дома в детстве, аскетический, спартанский дух жил в этой комнате.

 Из мебели кровать с никелированными набалдашниками, сундук вместо шифоньера, три табуретки, стол и этажерка под книгами, да обшарпанный патефон с грудой пластинок.

 Стопкой на окне газеты, журналы и книги, много книг, но преобладали большей частью по медицине.

 Иногда к бабе Маше приходили командировочные и брали у неё, за деньги, самогон или в долг.

Наведывался и местный участковый, так забредёт для порядка, оглядит комнату и уходит.
Бабу Машу не корил за самогон, не выговаривал.
 
Сам фронтовик, изуродованный осколками, он с уважением относился к ней, понимая состояние души этой, нахлебавшейся жизнью, женщины.
 А Вадим приходил всегда, усаживался за стол и пил приготовленный бабой Машей чай.
 А чай она умела заваривать – густой и духмяный, бросая при этом в наполненную кружку какой-то сухой травы, от которой прошибал пот и по комнате плыл такой ароматный дух, что любая болезнь, вылетала как пробка из бутылки!
 Угощая она говорила:

-  Пей сынок, чай отменный! Всю усталость в миг, как рукой сымает.
Говорила она на простом сельском наречии, хотя, как знал Вадим, она была выходцем из городской интеллигентной семьи.
-  Сам откуда родом будешь? – Интересовалась она, любовно наблюдая за Вадимом.

-  Здешний я Целиноградский.
-  А родители?
-  Их нет померли.

Она угрюмо покачала головой, тяжело повздыхала и тихо спросила:
-  Годов тебе сколько?
-  Двадцать три.
-  Аккурат в сыновья годишься! Не женатый?
-  Нет пока.
-  Служил?
-  Танкист, механик-водитель.

-  Эх-ма!.. - Она тяжело вздохнула и кивнула на кружку с чаем, - ты пей чаёк то, пей с вареньицем земляничным, вкусно!

-  Спасибо! – Вадим пил чай покрываясь потом и на душе было тепло и уютно.
-  Может выпьешь? – Спрашивала она.
-  Нет не хочу.
-  Значит не падкий на горькую?..
-  По настроению. – Ответил Вадим.

Баба Маша улыбалась и в этот миг её лицо преображалось, морщинки разглаживались, глаза светились мягким светом, а голос был тихим и тёплым, как ласкающая рука матери.
-  Я вот всё гляжу на тебя, - говорила она, подперев ладонью подбородок, - цельный день в машине колупаешься, ночуешь в ней, что к своим отдыхать не ходишь?

-  Я люблю на свежем воздухе, да и сама природа пением ветра усыпляет.
-  А в клуб от чего не ходишь? Парень ты молодой, а там танцы, девки молодые их у нас жуть как много!
-  Схожу как ни будь.
-  Сходи-сходи. Парней у нас мало, все в города подались, да и девки бегут!

 Баба Маша, опять улыбнулась, подсовывая Вадиму, по ближе, кесе с каймаком говорила:
-  Да и, что им тут делать, молоденьким, навоз лопатить? Надрываться, да коров за дойки тягать? Хоть и ядрёные они у нас смолоду, а к тридцати годам изнашиваются, колхозный труд не сахар, да и семья потом, быт сельский, вот и бегут в город.

Она вздохнула, прислушиваясь к голосам за дверью, произнесла не довольно:
-  Опять Николка шумит, надрался скотина пьяная, вот я ему с час задам!
-  Да не ходите вы, - остановил бабу Машу Вадим, - сами разберутся.
-  Ин ладно. Тоже верно. – Она махнула рукой и стала продолжать свою прерванную мысль:

-  В городу-то всё же жисть, она весёлая, театры там всякие, кино, моды, вежливые обхождения, цветы, подарки, а мы бабы ох как это любим!
Вадим улыбнулся, отвечая:
-  Это кому как повезёт, а то и по горше бывает, чем здесь, многие теряют себя…

Он не произвольно говорил так как говорила баба Маша и удивлялся, как просто и быстро, можно перейти на местное наречие.
Баба Маша кивнула, соглашаясь:
-  Ну дурное дело не хитрое, ни без этого, а всё же город!

-  А сами-то, чего здесь? Раз город расхваливаете.
-  Жила в городу-то и долго, а с час не могу. Вот ты говоришь природа тебе нравится и я, старый человек, к ней тянусь.

-  Это вы бросьте, старая, последние дни считать рано.
-  Э милай! Для меня каждый прожитый день, последний, а за ласку спасибо!

-  Баба Маша, простите за столь не скромный вопрос, а дети ваши где?
-  Нет детишек-то, бог не даровал.
-  А муж?
-  И мужа нет и не было его.
-  Это как же, всю жизнь одни? – Искренне удивился Вадим.

-  Война помешала.
-  Так после войны сколько лет прошло?! Четверть века! Неужели так-таки никто не посватался?
-  Были, почему нет… Только я не пошла, не захотела чистую память марать.
-  Чью память?
-  Свою, по не состоявшемуся мужу Анатолию. Воевали вместе.
-  А где он?
-  Погиб. – Баба Маша встала из-за стола, подошла к сундуку, порылась за его боком, гремя пустой стеклотарой и извлекла бутылку, возвращаясь на место сказала:

-  Разбередил ты мне душу сынок, сколь годов минуло, а как вспомню парня мово, не могу, выпить тянет.

Она поставила бутылку на стол, из тумбочки-этажерки извлекла банку солёных груздей, несколько штук выложила в не глубокую миску, а банку вернула на место. Откупорила, ещё крепкими зубами, пробку, налила в гранённый стакан мутной жидкости, потянуло сивухой.

 Вадим поморщился, спрашивая:
-  Вы зачем такую гадость пьёте? Ведь водка есть и не плохая.
-  Ну не скажи. В том-то и дело, что химия, а здесь своя, без примесей, чистый спирт - первак.  Хоть и вонючая зараза, а всё-таки спирт, налить? – Она в ожидании посмотрела на Вадима.

-  Нет, в другой раз.

-  Ладно. – Она кивнула и почти единым махом, опорожнила полный стакан, не отставляя его, тыльной стороной ладони занюхала первак и только потом отставив стакан, взяла пару грибков бросила в рот, аппетитно захрустев ими, - хорошо, - с выдыханием произнесла она, - как святой воды глотнула.

Вадим с восхищением наблюдал за ней.

Закусывая баба Маша потянулась к подоконнику, за папиросами. Курила она беломор, не сплющивая гармошкой мундштук.

Прожевав и проглотив пищу, зажала зубами папиросу, прикурила, затягиваясь несколько раз к ряду, выпустила огромную струю дыма. Посмотрела на Вадима, сказала обволакиваясь дымом:

-  Чем дальше от войны, тем хуже табак гонят, слабый да мягкий. Вот раньше махорка была или тот же Казбек, до кишок доставал! По хлеще наркомовских, наркомовские знаешь?
-  Сто грамм. – Ответил Вадим.

-  Тоже ни чего! Мы ей, в полевых условиях, в место спирта пользовались, при операциях, чистая водка была, чистая!
-  А вы кем были на фронте?
-  Сестрой милосердия, санитаркой короче.
-  А ваш парень?

-  Дался он тебе, - продолжая курить, говорила баба Маша, - да и не люблю я вспоминать, сколь лет прошло, а всё равно тяжко.

-  Интересно… - Вадим тоже закурил, - вы такую жизнь прожили, кто знать будет? – Вадим улыбнулся, - вы мне, я другим и как в песне – не по меркнет ваша слава… Это же история.
-  На это книжки есть. – Не согласилась баба маша.
-  Так-то книги. А вы, как частное лицо, живой свидетель и это тоже история!

-  Таких историй во круг тысячи было, горько.
-  Баб Маш, а может ваш жених жив? Вы же не искали.
-  Не-ет погиб он, почти что на глазах.
-  Не люблю слово почти, туманно как то, вы видели?..

-  Не видела, отходили мы тогда, в окружении были, а он, Толик мой, прикрывать нас оставался, на прорыв мы шли. Я в том бою тяжело-раненная была, в брюшную полость, потом госпитали, другие фронты… - Баба Маша замолчала, опять глубоко затягиваясь папиросным дымом.
-  И, что дальше?.. – Не терпеливо спросил Вадим.

-  А дальше, кто его знает? Может в плен попал и там сгинул, а может выжил и потом в боях погиб… Не знаю, не вернулся. Война-то тяжёлая была.
-  А когда это было?
-  В сорок втором, вторая ударная армия.
-  Погодите! – Воскликнул Вадим, - это которой командовал генерал Власов? Армию сдал.
-  Армию никто не сдавал, - баба Маша последний раз глубоко затянулась и гася папиросу в старой консервной банке, продолжила говорить через дым, выпускаемый изо рта:
-  Армия дралась и погибала в болотах, а Власов один сдался, сволочь! Людей бросил. – баба Маша замолчала, устало вздохнула и потянулась за бутылкой, наполняла стакан. Молча выпила, снова захрустела грибочками.

-  Чёрт возьми! Вы так рассказываете, пьёте и закусываете, что слюнки текут!
-  Так давай плесну…
-  Её богу уговорили! – И Вадим подвинул свою кружку.