Петюня Керосинщик

Петюне было за шестьдесят. Жил он с мамашей на хуторе, у соснового бора, за Жихорем. Кто его знает, когда они там появились. Давно это было. Никто и не помнит. Манжосиха его то ли в замужестве родила, то ли нагуляла. Одни поговаривали, что он приблудный  –  отстал от цыганского табора. Другие, что от цыгана заезжего или иного какого дядьки. Как знать?

Был он невысок, коренаст и черняв –  поди разбери. Это сейчас весь инеем припорошен. Борода снега белее.

Жили они в хате своей вдвоём, казалось, испокон веку. Фамилия ихняя Манжос. Работал Петюня на топливной базе за Симферопольским шляхом. Наливал керосин. Оттуда и прозвище ему пошло –  Керосинщик. Так люди и говорили:
- Кум, куда с канистрой намылился?
- До Петюни Керосинщика. Нехай нальёт литру-другую.

Хлопцем Петюня был нелюдимым, смурным. К девкам равнодушен. Они его и так и этак, охмуряли по-всякому, лузгая семечки на завалинке. Улыбались зазывно, на танцы звали. На одной он чуть было не женился, но скандал вышел. Пообломали тогда рёбра Петюне Керосинщику. Обозлили его вовсе.

Окромя Жихоря Петюня нигде не бывал. Всё больше у себя на хуторе. Сядет на колоду у поленницы, зальёт полушку, крякнет и в хату спать. А в хате запах кислятины да темень от серых, немытых окон. Мышиная суета под полом. Дожди со снегами потрепали её. Стала хата, будто колченогая старуха. Задует осень, заскрипят окна треснувшими ставнями, заноет ветер на горыще, хлопнет перекошенная дверь. Петюня её околышем подпирал. Крыша мхом поросла, крыльцо прохудилось.

Ступит Петюня в хату –  и ну с мамашей лаяться. Собачились до хрипоты в горле, до поножовщины. Грызлись по поводу и без. Летом ещё ничего, а зимой вечера длинные. Тоска смертная. Ложись хмельной на лавку и жди утра –  когда на базу к открытию, или знай себе спи.

Манжосиха баба вздорная, скандальная. Правду сказать – карга старая. Не любили её на хуторе. Дети боялись. Да и Петюню, чего греха таить, не жаловали. Но с ним хоть парой слов перекинуться можно. С Коляном он даже приятельствовал. Не то, чтобы приятельствовал –  всё больше выпивали вместе.

Колька был ни рыба ни мясо, но с семьёй. Надюха, жёнка его, –  даже ничего себе баба: домашняя, сисястая. Двое детишек –  пацан и девка. На море как-то раз ездили и в областном центре бывали. Не то что Петюня.

Работал Колян сторожем в колхозном клубе имени Крупской. Пешком через поле минут двадцать от дома. Велосипедом совсем близко. Работа хорошая. Платили правда немного, зато сутки-двое. Весь клуб в твоём распоряжении.
Повадился Петюня к Коляну вечерами захаживать. Возьмёт литровку, хлеба с луком прихватит и через поле геть от сварливой мамаши. Так стали они выпивать и всякие разговоры разговаривать.

Петюня всё больше на жизнь сетовал. Дескать, обрыдло всё, мамаша поедом грызёт, не поперхнётся, а главное, интереса нет ни к чему.
- Спроси меня, –  говорил Петюня, –  чего тебе хочется? А ничего!
Колька слушал его в полуха, закусывая кровянкой.
- Тебе, это, обстановку сменить надо.
- В смысле? –  удивился Петюня.
- Продай хату городским под дачу. У тебя земли сколько? Двадцать пять соток, поди. Ещё и ставок рядом. Купи себе однушку в городе и пануй кум королю.
- С мамашей в однушке-то? Мы тут, глядишь, поубиваем друг друга, а там...?
- Мамане-то лет сколько? –  поинтересовался Колян.
- А кто её разберёт? –  ответил Петюня. Лет восемьдесят шесть, кажись. А может и восемьдесят восемь.
Колька многозначительно почесал в затылке, недобро оскалился и спросил:
- А хата на ком значится?
- На мамаше.
- Ну, сам думай, Петюня, сам решай. Маманя дело такое.

Последняя фраза не понравилась Петюне, но засела у него в голове крепко. Свербила его буром. Петюня гнал от себя дурные мысли. Но они разве спрашивали? Поселились в нём и зажили пьяной петюниной жизнью.

Долгими зимними ночами Петюне мерещилась однокомнатная хрущовка с балконом где-нибудь в Харькове. Выложенная кафелем ванна, никелированный кран с горячей и холодной водой. Стены с обоями и сервант, наполненный хрусталём. И всё Петюне нравилось в этих мечтах:
"Эх, зажил бы" –  думал он.
Одна лишь мамаша стояла на пути ядовитой, болючей занозой. И не поистребить её никак, и не вытащить.

- А ты поистреби, –  нашёптывал ему спускавшийся невесть откуда сон. Вытащи занозу.
Петюня вскрикивая просыпался, отирал пот со лба и кряхтя плёлся в сенцы хлебнуть студёной воды. Мамаша заходясь храпела с переливами на сетчатой кровати. Петюня, прикрыв дверь, пил из ковша. Вода капала на рубаху. Луна светила в глаза, подглядывая в замызганные стёкла крошечного окна.
- Совсем сдурел, что-ли? Охолонись, –  успокаивал себя Петюня.
А мысли, словно древоточцы, подтачивали его непротрезвевшую голову. И каждый прожитый день стал для Петюни страшней предыдущего.

Колька вызвался подсобить с покупателями. У его брата, дескать, кум в городе, он поможет. И завертелась канитель. Никто, однако, не находился ни к весне, ни к лету. Петюня запил к тому времени запойно и ни о чём другом, кроме как о квартире в городе и мамашиной смерти не помышлял. Поизвёл он себя до бессонницы.

Но однажды, в начале сентября, прохладным солнечным вечером, Колян постучал в его дверь.
-  Я сейчас на смену. Заходи, Петюня, до меня в клуб. Есть хорошие новости, –  хитро улыбнулся он и исчез так же быстро, как и появился.

Смеркалось. К вечеру подул тёплый ветер, будто желая согреть землю к ночи. Кукурузное поле шуршало высохшими листьями. В посадках слышно опадала листва. Петюня спешил в колхозный клуб. Колькины слова шабером ткнули его под рёбра. Волнение и недоброе предчувствие овладели им.

Ну, что, Петюня? –  встретил Колян приятеля, – есть покупатель. Возьмет – к бабке не ходи. Родыч братова кума.
Сядем? –  предложил Петюня
Они сели.

На развёрнутой газете появился шмат сала, крепко сдобренный чесноком. Тут же буханка ржаного хлеба, горсть соли и две луковицы. Рядом на столе - пачка индийского чая со слоном, два немытых стограммовых стакана и двухлитровая бутыль с мутной белёсой жидкостью.
По первой! –  скомандовал Петюня.
Выпили не закусывая.

Разговор не клеился. Петюня понимал –  надо что-то решать. А что? Руки захолонули. Петюню разобрала нервная дрожь. Как быть с мамашей?
- Нальём по второй? –  спросил Петюня.
Налили. Снова выпили молча.
- Ты, Петюня, если что, можешь отказаться, не вопрос, –  успокоил его Колян, –  но сам смотри, продать –  дело нелёгкое, да и цены на квартиры растут.
- Продам, продам, –  отмахнулся Петюня.
- А мамаша-то как?
- А что мамаша? –  буркнул Петюня - не околевает. Ладно, решу вопрос.

Он ушёл далеко за полночь, едва держась на ногах, спотыкаясь и падая. На улице потеплело. Ночь была мягкая, почти летняя. Тёплый ветер разогнал тучи, и яркие сентябрьские звёзды рассыпались над кукурузным полем до горизонта. Петюня останавливался, мотал головой, матерно ругался, потом о чём-то задумывался и шёл дальше.
Вдруг он присел на меже. Посидел, обняв руками колени, расплакался, залез на четвереньках в кукурузу, свернулся калачиком и уснул.

Наутро у колхозного правления собрался люд - мужики, любопытствующие бабы. У крыльца суетился председатель. Подписывал какие-то бумаги. Тут же стоял грузовой УАЗик. Толпа, как снежный ком, обрастала народом. Новость, казалось, облетела уже всю округу: под утро, во время ночных полевых работ Мальченко-комбайнёр, по кличке Малеча, зарезал спящего в кукурузе Петюню Керосинщика.
- И шо, насмерть? - интересовались бабы.
- Та, по кускам собирали. Был вчера, а сегодня нема, - отвечали из толпы скопом. И как-бы примеряя эту страшную смерть на себя, покачивали головами.

Манжосиха померла днём позже. Правду сказать, нашли её днём позже, так как понадобились кое-какие Петюнины документы. Долго не могли достучаться, пришлось высадить дверь. Померла она тихо, во сне. А хоронили их вместе за казённый счёт. Не стали тратиться и положили в одну могилу.

Раб усопших, Господи, помилуй!