Кокойта. главы 1-3

1

  Отец моего троюродного брата Максима, дядька Юра Кокойтов, был тот ещё тип! Здоровый, суровый, крепкий; руки длинные, цепкие, и дрался как зверь! Весь наш стекающийся узкими улочками к Дону городской Низ гонял по закоулкам! Особенно здорово это у него получалось, когда бывал пьяным. Пока дойдет домой, всех попавшихся по пути мужиков перелупит!

  «Зверюга» - говорили про дядьку Юру на районе, порой добавляя, что в его роду то ли дед, то ли прадед был из цыган, поэтому черняв, драчлив, и этот суровый взгляд исподлобья.

  С годами, его способности в драке стали ослабевать, а к пьянству совершенствовались. Грозные некогда уличные дебоши поутихли, одомашнились, и всё чаще он стал поднимать руку на свою жену, нашу тётю Асю. Осознав бесперспективность совместного проживания, она решилась встречаться с другим мужчиной дядей Славой, партийным работником подшипникового завода. И когда однажды дядька Юра куда-то уехал, дядя Слава вселился в квартиру тёти Аси и стал жить с ней. Переезжая, из прежней семьи кроме личных вещей прихватил с собой болтающего всякий домашний вздор краснохвостого попугая жако.

  Чтобы разом разрешить образовавшуюся неловкость, дядя Слава на лавочке у подъезда несколько дней дожидался возвращения дядьки Юры. И когда тот, наконец, явился, после очередного запоя помятый и подавленный, дядя Слава без лишних объяснений навешал ему отменных тумаков. Не оказав толком ни сопротивления, ни защиты, дядька Юра бормоча ругательства рухнул на цветочную клумбу. Пока он неловко вставал и пытался отряхнуть свой перепачканный грязью плащ, дядя Слава поднялся в квартиру и из окна балкона вышвырнул предупредительно собранную сумку с его вещами, сказав при этом несколько нехороших слов.
 
  Не сказать, чтобы эта процедура вышла приятной для дяди Славы, но сделал он её добросовестно: больше дядька Юра в квартиру тёти Аси не вернулся, перебравшись жить в старый домик матери на правобережье Дона у городской лодочной станции.

  В моих юношеских воспоминаниях есть образ позднего дядьки Юры. Возвращаясь однажды с приятелями с рыбалки, мы повстречали его – грузно пьяного, злого. Зная, кто это, мы попытались прошмыгнуть мимо на другую сторону улицы. Но куда там! Неожиданно резко выбросив правую руку, он схватил одного из приятелей за плечо, и дернул на себя так, что тот едва не упал.

  - Курить есть? – сурово спросил дядька Юра.

  - Нету… - ответил я за всех. Как назло, мы на рыбалке скурили все свои сигареты.

  - Бычки ищите… - удерживая приятеля за плечо, он вдруг резко толкнул его вниз; да так, что тот оказался на четвереньках.

  Чтобы поддержать товарища, мы стали тоже шарить в пыли по обочинам дороги в поисках окурков. Подыскав наиболее приличный, почти в пол- сигареты, я подал его дядьке Юре.

  - Спички? – оторвав кем-то обсосанный фильтр и зажав зубами то, что осталось, велел он. Я предупредительно поднес к сигарете зажженную зажигалку.

  - Пошли на… - удовлетворённо затянувшись дымом, буркнул нам дядька Юра и побрел себе дальше.
 
  Умер он от сердечного приступа в пятьдесят девять лет. Была зима, снега, стояли крепкие морозы. И прохожие мужики лишь спустя несколько дней заметили его приметенную снегом спину в рванном бушлате у борта полузатонувшей лодки.

2

  С дядей Славой тётя Ася прожила гораздо более долгую жизнь, чем с дядькой Юрой - лет под сорок! Не вспомню уж, кем и где он работал, когда кончилась Партия, но жили они скромно и в меру спокойно. Тётя работала продавцом в продуктовом магазине. А когда вышли на пенсию, на городской окраине купили небольшую дачу, выращивали там уток, гусей. Был у них виноградник, огород, а в одно время даже завели несколько ульев, и угощали нас мёдом.
 
  До конца своих дней дядя Слава оставался крепким хозяйственным мужиком. На стареньком «жигулёнке» они с тётей приезжали к нам в гости и привозили разные сельскохозяйственные гостинцы. На родственных застольях он мог опрокинуть пять-десять рюмок, густо краснел, но практически не пьянел.

  Боясь потерять своё вновь созданное счастье, тётя ревновала дядю Славу к другим женщинам. Особенно к соседке из квартиры напротив бухгалтерше водоканала Александре Сергеевне. Зная эту её слабость, та подтрунивала над ней, порой приглашала дядю Славу к себе на ужин, невзирая, были ли дома тётя Ася, или её муж Николай Петрович. И вместо того, чтобы на площадке своего этажа повернуть направо, дядя Слава сворачивал налево, и проводил у Александры Сергеевны часок-другой.
 
  Очень переживая по этому поводу, тётя Ася выспрашивала вернувшегося дядю Славу про ужин у соседки, как та готовит, и что там было.

  - Да нормально готовит… - самодовольно икал раскрасневшийся после обильной пищи дядя Слава. – Поели, поболтали с её Колькой про всякое. А борщ был вообще отличный! Кусок говядины в ладонь!
 
  Случалось, что после сообщения очень уж деликатных подробностей его гостевания в соседней квартире, тётя в истерике набрасывалась с кулаками на дядю Славу, и тот несколькими вескими ударами гасил её ревнивые волнения. После этого, напоминающая мультяшного Маугли тётя неделями не выходила на работу, дожидаясь, пока стухнут синяки под глазами.

  С годами, эти её страхи превратились в навязчивые фобии. Звоня матери, она жаловалась, что, когда её нет дома, дядя Слава уже сам приглашает соседку домой, они проводят время вместе, и ужинают борщом, приготовленным тётей Асей. Более того, она стала замечать, что Александра Сергеевна ворует из её борща куски говядины, оставляя после себя в кастрюле лишь пустые щи.

  И пусть бы только говядину! Вконец распустившаяся Александра Сергеевна стала прихватывать с собой и картошку из кладовой, и запасные лампочки из шкафа, и даже туалетную бумагу!

  - Может быть, это тебе показалось? Ну кто ворует туалетную бумагу? – недоумевала мать.
 
  - Я что, дура, по-твоему? – тут же срывалась на крик тётя Ася. – Не помню, сколько её оставалось, этой бумаги? Даже больше тебе скажу, она и от начатого рулона в туалете отматывает понемногу, чтобы незаметно было. Только Славкин попугай Жак всё это видит, и рассказывает потом.

  - Что, прям про туалетную бумагу рассказывает? – сомневалась мать.

  - Ну нет, конечно, - усмехалась тётя. – Но теперь у него каждое второе слово «дура»! И хихикает! Думаешь, почему это? Да потому, что они в моё отсутствие постоянно называют меня дурой, и хохочут!

  Когда дядя Слава умер от ковида, семидесятидвухлетняя тётя и вовсе потеряла душевный покой. Писала заявления о пропажах в полицию, сменила сердечник замка входной двери, а потом и сам замок. Бесполезно всё. И мясо из приготовленных блюд, и лампочки, и туалетная бумага продолжали пропадать из её квартиры.

  Решившись на откровенный разговор, тетя, так сказать, на «рождественскую встречу» пригласила к себе в гости семидесятилетнюю Александру Сергеевну. Обсудить накопившееся, простить, помириться. И та согласилась, мало задумавшись о последствиях.

  Далее… тётина информация об этой встрече отличалось от сведений полицейского протокола, составленного наутро рождественской ночи.

  …Позвонив матери после полуночи, тётя рассказала, что за рюмкой водки они допоздна засиделись с Александрой Сергеевной на кухне, вспомнили дядю Славу, погрустили, помирились… потом та отправилась домой, и там её зарезал муж.

  - Как зарезал? – спросонья встрепенулась мать. – Зачем? Почему?

  - Да я сама не пойму, почему это… - бесстрастно ответила тётя. – Может быть с Колькой поругались… но у нас в подъезде все полы и двери в кровище. Её увезла в больницу скорая. Ой, лишь бы выжила, а то мало ли чего в полиции могут подумать.
   
  Александра Сергеевна умерла по пути в больницу, и в полиции подумали то самое «мало ли чего». Уже с раннего утра в квартире тёти проходили следственные действия. Из кухонного стола были изъяты топорик для рубки мяса, ножи, вилки, а в мойке и на полу обнаружены подтертые следы крови. Улики были очевидными, и тётя изменила показания, заявив, что сосед Николай Петрович сам пришел за женой в её квартиру, между ними вспыхнула ссора, после чего он ударил её попавшимся под руку кухонным топориком.

  Тем временем, Николай Петрович написал заявление в прокуратуру, на основании которого против тёти возбудили уголовное дело.
 
  Следственные действия затянулись на несколько месяцев, в продолжении которых тётя оставалась жить в своей квартире, оговаривала соседям Николая Петровича, упорно продолжавшего вводить следствие в заблуждение. Наконец, в отношении неё было назначена судебно-медицинская экспертиза. После проведенных в психиатрической клинике двух недель, тётю признали невменяемой, и, назначив принудительное лечение, отпустили домой.
 
  Спустя ещё несколько месяцев, по решению суда тётю навсегда увезли в психушку.

  Между этими событиями у неё оставалось много тихих дней, в продолжении которых она подолгу сидела на балконе, готовила, прибиралась в квартире, время от времени звоня матери и с печалью сообщая о новых пропажах, причастие к которым осиротевшего Николая Петровича было очевидным.

3

  … В год, когда я поступил в автотранспортное училище на курс строителей-отделочников, Максим его уже закончил с профессией водителя-автокрановщика, и готовился к осеннему призыву в Армию. Был он чуть ниже меня ростом, среднего телосложения и обычной внешности, только такой же как у дядьки Юры суровый взгляд исподлобья отличал его от сверстников. В родственном общении мы практически не виделись, с матерью и отчимом он у нас в гостях не бывал.

  Среди студентов наше училище называли «бурсой». Располагалось в верхней части города, неподалёку от пятиэтажки, где жили тётя Ася с сыном и дядей Славой. Между верхней и нижней частью города в то время часто случались молодёжные драки. Успех бывал переменным, но к моему поступлению низ проиграл верху несколько битв, ибо прежние герои вроде дядьки Юры поспивались и перемёрли, а новых пока не народилось. Так что у абитуриентов с низа авторитет в бурсе был невелик.
 
  Помню, как во время осенней уборки территории возле училища к нам с приятелем подкатили старшекурсники:

  - Ну что, лошки, пойдемте, работу покажем вам? – с вкрадчивой усмешкой обратился к нам один из парней, по кличке Ротатый. – Там мешки с мусором надо отнести к контейнеру.

  - Бабки есть? – добавил другой. – Во, как нужны!

  - Денег нет, - отвечал приятель.

  - Ну-ка, выворачивайте, карманы! Быстро! – резко сменив тон, приказал Ротатый.
Жёсткий окрик со стороны находившегося неподалёку палисадника прервал наше общение:
 
  - Ротатый! Сюда! Все втроём!

  Обернувшись на парней, сидевших на лавочке палисадника, я увидел среди них Максима. Это был его окрик.

  - О-о! Кокойта! Здорово! Решили наведаться в родную бурсу? – сменив тон на услужливый, отвечал Ротатый. Оставив нас с вывернутыми карманами, парни направились к палисаднику.
 
  Поднявшись навстречу, Максим положил руку на плечо Ротатого, и, кивнув в мою сторону, проговорил, жестко и внятно:
 
  - Слушайте все меня внимательно. Это – мой брат! Если услышу что-либо подобное, головы порасшибаю!

  - Да ты чё! Макс! –  виновато забормотал Ротатый. – Мы же не знали… Почему же он нам ничего не сказал?
 
  - Ты меня знаешь, слов на ветер не бросаю! – с вкрадчивой нежностью погладив затылок, и затем резко оттолкнув в плечо гораздо более крупного чем сам Ротатого, добавил Максим. - Скажи в бурсе всем об этом!

  - Конечно, Кокойта! О чем базар… - отшатнувшись от толчка, пробормотал Ротатый, и с той минуты в бурсе за мной прочно закрепилась кличка «Кокойтын брат».

  Как-то спустя несколько недель, я на большой перемене заметил направляющуюся за гаражи большую толпу взволнованных учащихся и последовал за ними.

  Там состоялась драка старшекурсников Моргунова и Данилова. Не помню уж, что парни не поделили, почему поссорились, но бой был яростным, интересным, так как оба тренировались в спортклубе. А дворовым рефери этого боя был Максим. И когда Моргунову удалось сбить с ног Данилова, и он стал забивать того ногами, Максим решительно вмешался: схватив Моргунова за шиворот, отбросил его далеко к забору.

  «Хорош, на…» - кратко бросил он Моргунову, и тот беспрекословно подчинился; подхватив висевший на заборе свой свитер, молча побрел к учебному корпусу.
 
  И Моргунов, и Данилов, были гораздо крупнее Максима. В зрелой жизни оба добились приличных успехов, один – полковник полиции, начальник райотдела, другой – владелец нескольких автосалонов.
 
  Одной из сторон наше училище граничило с детским садом и спортшколой. После занятий, мы сквозь пролом в заборе частенько пробирались в детсад, обустраивались на лавочках игровых площадок, курили, шумели. Подобные гости всегда доставляют уйму неприятностей сторожам и администрации детсада, но не припомню, чтобы кто из нас тревожился по этому поводу.
 
  К учащимся бурсы присоединялись парни из соседних пятиэтажек, спортшколы, и порой мы там образовывали большую толпу молодёжи. Максим тоже бывал среди нас.

  Помню, как однажды к нашей толпе подошел возвращавшийся после тренировки живущий неподалёку Федот Топов. В его спортивной сумке, кроме прочего, было два комплекта боксерских перчаток. Возбужденный после недавнего боя, Федот стал в шутку предлагать каждому поспарринговаться с ним. Я согласился.

  Наш бой поначалу был вроде шуточный, с веселым гиканьем. Изловчившись, я выбросил правую руку для нанесения главного удара в ухо соперника, но что-то пошло не так: не встретив сопротивления моя рука улетела куда-то в пустоту, а получив мощный удар слева в челюсть я на секунду ощутил чувство полета и погрузился во тьму. Через несколько мгновений очнувшись, я обнаружил себя лежащим плашмя, причем головой под лавочкой: близко перед собой увидел плохо покрашенные с изнанки её деревянные рейки.

  Выбираясь из-под лавочки, я услышал окрик Максима:

  - Ну что, теперь со мной давай?

  - Да ну, не… с тобой, Кокойта, не буду, знаю тебя…- стушевался Федот.
 
  - Ну почему же, давай попробуем, - вкрадчиво наступал Максим. – Всё будет честно, по правилам бокса.

  - Да не… - торопливо снимая перчатки, отказывался Федот.

  Максим вроде успокоился, но когда Федот уже уложил в сумку свои и мои перчатки, взвинтился снова:

  - Давай всё-таки попробуем! Всего один раунд!

  - Да не… я уже спешу, - бормотал Федот. – меня дома ждут.

  - Подождут, - крикнул Максим, и шагнул к Федоту. Подхватив сумку, тот отскочил в сторону.

 - Давай! – ринулся к нему Максим, и тот побежал.

  Погнавшись за ним, Максим вскоре вернулся и молча сел на лавочку. Посидев немного, вдруг встал, и подхватив валявшийся под ногами небольшой голыш, запулил его в сторону засветившейся в ту самую минуту лампы высокого уличного фонаря. Посыпались искры, и лампа потухла.

  Меткость была фирменным знаком Кокойты: мог разбить уличный фонарь даже на уровне пятого этажа! После его призыва в Армию работники городской электросети наверняка вздохнули с облегчением, а вечерами на районе стало намного светлее.