Чёрные аисты

Ночь выдалась неспокойная. Дети сквозь сон услышали хрипы из дальнего угла хаты, где на полу, подальше от всех, на тюфяке, набитом соломой, лежала больная матушка. Отец вскочил с лавки, схватил с печи каменную плошку с огнём и осветил жену. Охнул, перекрестился и выскочил из дома.

Дети, услышав, как хлопнула входная дверь, стали просыпаться. Шум на улице и появление множества людей с факелами совсем лишили их сна. Во дворе разожгли костёр, затем дверь в хату отворилась, и в доме густо запахло травами. Чёрные тени склонились над матерью, крюками подцепили безжизненное тело, перевалили на еловый волок и потащили вон вместе с постелью.

Самая младшая из сестёр заревела.

- Не плачь, Юля, тихо! А то и нас уволокут! Помёрла наша мать, отмучилась. – Марьюшка прижала сестрёнку к себе, а Дарья – старшая – обняла обеих, инстинктивно стараясь закрыть руками.

Вновь распахнулась дверь, и странные тени скользнули прямо к ним. О, Божечки  мой! Огромные чёрные аисты - буслы с длинными клювами стали размахивать факелами прямо в хате, так, чтобы огонь касался стен. Сбросили детей с кровати, крюками потащили их постель на улицу, в огонь, и костёр во дворе заполыхал ещё сильнее. Дом наполнился дымом, девочки зашлись кашлем и, не смотря на страх, выскочили на улицу.

Они стояли посередь двора, прижавшись друг к другу и дрожа, а вокруг в свете костра и луны метались фантастические птицы в чёрных балахонах и шляпах.
Внезапно всё стихло. Дарья затолкала оцепеневших от страха  сестёр в сарай и уложила спать, зарыв их в солому.

Утром вернулся батька. От него разило чем-то резким, от чего щипало в носу и глазах.

-  Хлорка…- виновато объяснил он. – Монахи дали нам и хлорку, и уксус. Надо в хате обмыть усё, все трапки перестирать, шоб нихто не захворал боле. С уксусом оботритеся. Мать то….

Тут его голос задрожал. Фёдор наклонил голову, дабы дети не видели его слёз, и еле выдавил:

- Даже похоронить не дали. Всех покойных в одну яму и хлоркой засыпали. Холера…- он перекрестился. Дети зашмыгали носами, сцепили ручонки, но плакать в голос побоялись – батька заругает, да засеменили босыми ногами в хату.

Через месяц Фёдор поехал в соседнее село и привёз на телеге новую хозяйку. Девчата выскочили во двор, поглядеть на Татьяну - немолодую тётку с внушительным узлом в руках.

Детей у мачехи не было, но и чужие не больно-то ей были нужны. Отец это хорошо понимал. Однако без хозяйки было никак.

Татьяна долго не думала. Двенадцатилетняя Дарья вполне управлялась и со скотиной, и по дому – только давай указания. Малую хозяин приказал не обижать, но Юля, которой было девять лет, всё равно была на подхвате и. А вот Марью – ей на год больше - мачеха быстренько определила в барскую усадьбу, нянчить панских детей. Молча взяла за руку и рано утром повела в белый дом, что стоял за полем, соседним селом и бором.

Молодая еврейка покрутила Марьюшку перед собой, сделала знак прислуге и ребёнка потащили в баню – помыть, переодеть, а потом и накормить. Татьяне дали гроши, и та пошла домой с чувством исполненного долга. Пристроила девчонку в хорошее место, где и накормят, и обогреют, и воспитают как надо.

Когда Фёдор вернулся с поля, Татьяна доложила ему, что девочку хорошо встретили, обрядили в новую льняную рубаху, кожаные черевички и даже косу заплели с лентой. Что хорошо  кормят, а раз допустили к хозяйским детям, то и за здоровьем её будут следить. Фёдор остался доволен. Только детей этот рассказ не порадовал – сёстры любили Марьюшку. Она пела им песенки своим чистым голосочком, пересказывала сказочки, услышанные от матери. Потерять в холеру матушку и лишиться сестрёнки, отданной в батрачки, - это были тяжёлые испытания для девочек. Глядя на пустое место за столом, и Дарьюшка, и Юлька думали, что мачеха может так же легко выгнать из семьи любую из них. Отец не заступится.

Ели молча, склонив головы, чтобы батька не видел накативших слёз и дрожащих губ. Однако Фёдор, уставший на работе, словно и не замечал ничего. Татьяна, лисой ласково заглядывала мужу в глаза, двигала поближе к нему сковородку с жареной на сале бульбой  и трещала без умолку. Мол, хлопотала весь день, да сколько переделала… Хотя большая часть работы досталась падчерицам. Но те молчали, чтоб не попасться назавтра, когда батьки не будет дома, под горячую руку суровой бабы.
*   *   *

Марьюшка быстро освоилась в усадьбе. У панов было двое мальчишек – рыженький Ёся и чёрненький Адамчик. Девочка качала люльки, а ухаживала за двойнятами кормилица Олёна, ядрёная молодуха  с большой грудью и ярким румянцем на белых пухлых щеках. Каждое своё действие она сопровождала целым рассказом и понуждала Марьюшку внимательно слушать её и запоминать.

- Ты давай вникай во всё. Чтоб вышла из тебя добрая нянька.

Олёна научила девочку следить за собой, чтобы руки были мягкие, ногти постриженные, косы заплетенные, под хусточку прибранные, одежда чистая. На пару они зробили Марье новый сарафан и рубаху. Девочка внимательно смотрела, как Олёна проводит стежки, и с удовольствием повторяла урок, когда старшая подруга передавала ей иголку.

Хозяйские дети росли на радость родителям – крупные, кудрявые, здоровенькие – просто ангелочки. Пан ставил малыша на ладонь и хвалился. Вот, какие от меня дети родятся, хоть картины пиши. Мать старалась зайти в детскую так, чтобы прислуга не видела её. И с удовольствием наблюдала, как Олёна с Марьюшкой нежат малышей, а маленькая нянька постоянно напевает им песенки.

Иногда Татьяна отпускала падчериц к сестре. Те долго добирались до барской усадьбы, а там, робея, вызывали Марьюшку к ограде. Обнимались, целовались в щёчки и нарадоваться не могли редкой встрече.

Когда Дарье исполнилось пятнадцать, мачеха выдала девочку-подростка замуж за крестьянина из соседнего села. Даша была невысокой, тоненькой, а муж ей достался здоровенный, да ещё старше её на восемь лет. Юная жена сразу же понесла и к Марьюшке стала приходить только Юля, и то редко. Теперь на ней была вся работа по дому. Да и боязно было девочке идти одной через бор, а зимой невозможно из-за сугробов.

Однако весной к барской усадьбе подъехала телега, на которой сидела заплаканная Юля. Марьюшка сразу поняла, что случилась беда. Девочка протянула сестре свёрток с ребёнком.

- Дарья…

Она ещё сильнее заплакала.

Старшая сестра родила сыночка, но силы её на том закончились. Место не вышло, и юная мать умерла от заражения крови. Мачеха не разрешила взять ребёнка в дом, молодому отцу он тоже был не нужен. И Юля ничего лучше не придумала, как привезти мальчика Марьюшке. Всё-таки она нянька.

Сёстры обнялись, поплакали, и младшая быстро взобралась на телегу – ехать скорее домой.

Ребёнка занесли в людскую, развернули и бабы вынесли своё заключение – не жилец. Несколько дней грели, кормили разбавленным коровьим молоком, но всё напрасно. Через неделю  малыш затих навсегда.

А через три  года мачеха отдала замуж на дальний хутор и Юлю. Выдала девчонку замуж за поляка. А в дом привезла племянницу из-под города Борисова, чьи родители погибли в очередную чумную эпидемию, что накатами косила народ в Беларуси.

Марья ещё несколько лет ходила за барчуками. Когда же дети подросли, им наняли учителя. А няньку отправили работать в поле, вместе со всеми остальными холопами.
Всему научилась Марьюшка – и на земле работать, и на кухне помогать, и в хлеву за скотиной ходить, и шить, и прясть. Всю работу делала она радостно, потому что другой жизни у девушки не было.

Бывало хозяйка отпускала её к сестре. Юля только успевала рожать, да всё парней. Сама она раздобрела, не в пример средней сестре. Та была ладная, фигуристая. Марье стукнуло без года тридцать, а всё она была незамужней. Хорошую работницу панам не хотелось отпускать. Только то, что на красавицу стали заглядываться и пан, и его сыновья, понудило хозяйку усадьбы наконец-то выдать Марьюшку замуж.

Макар приехал за невестой на телеге вместе с отцом и матерью. Долго ждали, когда та вернётся с поля.

- Слышишь, жених, невеста идёт! – закричали местные пацанята. С поля донеслась песня. - Когда Марья поёт, две деревни слушают!

Макар радостно заулыбался: «Хорошая мне жена достанется. Я буду на скрипке играть, она песни спивать – не пропадём».
*   *   *
Марьюшка переехала к мужу в соседнюю деревню и попала в большую семью. У Макара было ещё двое братьев и две сестры. Мужики собрались и построили молодым дом, женщины помогли  обустроить быт. Панове, у которых Марья жила с детства, дали ей приданое. Да и сам молодые были рукастые – Макар делал не только скрипки, но и мебель. Марьюшка и пряла, и шила.

Стали жить, родился первенец – Володька. И всё шло, как шло, да в четырнадцатом году забрали Макара на войну. И скоро под Гумбинненом в Пруссии был он ранен в великом сражении, взяли его плен, и угнали в Польшу. А жене сообщили, что пропал без вести.

Год минул, второй пошёл. Как без мужика в деревне жить? И Марья – ни жена, ни вдова – солдатка. Да ещё с ребёнком. Присмотрел её мужичок один. Давай, говорит, сойдёмся. Пропал твой Макар. Сошлись, дочка родилась. Живут, работают. Как Макара нет, уже второй год минул. Молчит Марья, а сама тоскует по первой своей любви, по законному мужу. А он возьми да объявись! Не мила ему была польская жизнь да польская жена. Плен, одним словом. Как оказия приключилась, взял скрипочку, да пошёл обратно в родную Беларусь, к Марье, жене своей венчанной по православному обычаю.

Пришёл в свой дом, чужака за порог выставил. Смотрит – девочка по хате ползает. Спрашивает жену:

- Как назвала её?

- Надеждой.
Хмыкнул довольно в усы Макар, руки протянул:

- Ну-ка, иди к батьке, доченька!

Так и растил девочку, как родную. За всю жизнь ни словом не обмолвился, что не его. Да и от него в скорости родилась дочь – Верочка. На него похожая, такая же музыкальная. За Макаром частенько приезжали из соседних сёл да хуторов - играть на свадьбах. Скрипочку возьмёт, Верочку нарядит и поехал. Девочка так и выросла под батькину музыку. Ещё ребёнком была, а уже могла любой инструмент настроить. Батянька ей даже камертон справил. И играть научил на различных инструментах. На бубне, барабане, ложках, цимбалах. А уж если струны есть, то всё ей подвластно: и гитара, и балалаечка, и что там ещё есть на свете. А Володька-первенец на гармони  играть научился. И на баяне. И на аккордеоне. Только вот петь по-прежнему хорошо могла только Марья. Остальные подпевали.

Ещё Марья ворожила. Тогда, когда у панов жила, Олёна её научила. А она Юлю. Как там Володька наш? На Финскую войну забрали. Карты правду говорят – цел будет, целёхонький. И точно, все пули мимо летели, ни одна не задела. В одежду матушка молитву охранную зашила. Богородица сына ей сберегла. Домой вернулся.

Как-то раскинула Марья карты на табуреточке, и будто  пронзило её – ехать надо. Другой раз, третий…

- Макар, ехать надо!

- Ты чего, Марьюшка?

- Ехать надо. Не то гибель нас ждёт!

- В Борисов что ль?

- И там смерть достанет. В Россию надо уезжать.
*  *  *
Перед войной родная деревня Марьи сгорела до тла. Но не та была беда, которой она боялась. Началась война, Беларусь  попала под немцев. Фашисты на Борисовщине людей тысячами расстреливали, живьём закапывали - патроны берегли. По несколько суток земля шевелилась, а в реку Березину кровь лилась.

Но миновала семью Макара злая участь – были они от  родимых мест далеко-далече. Как перекати-поле - куст, который ветер судьбы вырвал с корнем, мотались они по свету. И уж войны не было, но так и не смогли вернуться туда, откуда начался их земной путь.