Глава шестая. 1977. победа без власти

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1977. ПОБЕДА БЕЗ ВЛАСТИ

Преступления совершались не в хаосе и не «по ошибке». Они совершались безнаказанно — а потому и повторялись. Безнаказанность не была побочным эффектом первых лет государства. Она стала его невидимым фундаментом.
До сих пор исчезают архивные документы. До сих пор закрываются папки. До сих пор ответы подменяются формулировками, а факты — комиссиями.
Государство, которое не наказало себя за прошлое, продолжает стирать его следы. Не потому, что не знает правду, а потому что знает её слишком хорошо. Архивы исчезают не сами. Их заставляют исчезать.
Безнаказанность — это не отсутствие суда. Это его имитация. Это когда преступление называют «ошибкой», вину — «коллективной», а ответственность — «исторической».
Это когда время объявляют лекарством, хотя на самом деле оно лишь делает свидетелей старше, а документы — недоступнее.
История восточной алии, украденных детей, сломанных людей не закончена. Она просто законсервирована. До тех пор, пока последняя мать не умрёт, так и не узнав, где её ребёнок. До тех пор, пока последний архив не будет объявлен утраченным. До тех пор, пока правда не станет «несущественной».
Но у безнаказанности есть одно свойство: она всегда возвращается — в новой форме, с новыми жертвами, под новыми лозунгами. Именно поэтому эта история — не о прошлом. Она о настоящем.
1977 год вошёл в историю как «переворот». Слово громкое, почти театральное, удобное для учебников и газетных заголовков. Но на самом деле это был не переворот. Это был момент, когда демография заговорила громче идеологии. Впервые за десятилетия власть сменилась не в результате интриг, не под давлением улицы и не из-за внешнего удара, а потому что те, кого годами не слышали, просто пришли и проголосовали. Левые проиграли не Бегину — они проиграли времени.
Менахем Бегин пришёл к власти не как заговорщик и не как мятежник. Он пришёл как представитель тех, кого десятилетиями учили молчать и быть благодарными. Восточные евреи, жители маабарот, дети бараков и временных лагерей, выросшие без элитных школ, без связей, без «правильного» происхождения, больше не просили. Они считали.
Демография — вещь упрямая. Её нельзя переубедить редакционными статьями, нельзя запугать комиссиями, нельзя отменить моральными лекциями.
Пока элита объясняла стране, как правильно думать, страна выросла. Пока одних воспитывали как управленцев, других — как рабочую силу, эти «вторые» обзавелись семьями, детьми, голосами. И однажды количество превратилось в качество.
Победа Бегина не была идеологическим триумфом правых. Это было возвращение вытесненных. Не случайно именно его боялись больше всего — не за взгляды, а за память. Он не принадлежал к касте «основателей», не был частью негласного соглашения о молчании. Он нёс с собой другую биографию — подполье, тюрьмы, изгнание, презрение со стороны той самой элиты, которая десятилетиями решала, кто достоин управлять и кто должен быть благодарен за право существовать.
Казалось, история наконец сделала вдох.
Но системы редко сдаются сразу. Они могут уступить кресло, но не привычку. Власть сменилась, а язык остался прежним. Архивы не раскрылись. Имена не были названы. Украденные дети не вернулись в историю — только в статистику.
1977 год стал трещиной, но не обрушением. Демография подала сигнал, но ответственность так и не пришла.
И потому эта глава — не о победе и не о поражении. Она о том, что даже когда народ меняет правительство, система всё ещё может сохранять тишину. А тишина — самая долговечная форма безнаказанности.
Это был вдох без выдоха. Бегин победил честно. И — как выяснилось позже — слишком честно. Он пришёл не мстить, не чистить аппарат, не ломать систему. Он пришёл с идеей примирения. С верой, что после стольких лет ненависти стране нужен не реванш, а единство. Он не тронул левую элиту. Не распустил судейский корпус. Не вскрыл архивы. Не потребовал отчёта за прошлые преступления — ни за «Сезон», ни за «Альталену», ни за украденных детей, ни за годы системного унижения восточных евреев.
Он оставил всё как есть. Этот жест подавался как благородство. Как моральная высота. Как отказ от гражданской войны. И, возможно, в человеческом смысле это было именно так.
Но в историческом — это стало роковой ошибкой.
Левая элита очень быстро поняла главное: они проиграли выборы, но не потеряли власть.
Армия осталась их. Суды — их. Академия — их. Пресса — их. Архивы — их. Менялись министры. Не менялись рычаги.
«Переворот» стал моментом истины не для победителей, а для проигравших. Они увидели, что им ничего не будет. Что за десятилетия лжи, предательства, политических убийств, социальных экспериментов, украденных детей и сломанных судеб не последует расплаты. Ни суда. Ни очищения. Ни признания вины.
Безнаказанность получила официальный сертификат на бессрочное существование.
С этого момента борьба перешла в другую фазу. Если раньше левые удерживали власть напрямую, то теперь начали удерживать её опосредованно — через систему. Через «профессионализм». Через «независимость». Через моральное превосходство, которое никто не проверял и не оспаривал.
Бегин, прошедший тюрьмы, подполье и войну, оказался человеком старой этики. Он верил, что победа на выборах — это и есть власть. Он не понял — или не захотел понять, — что в этой стране власть давно живёт не в Кнессете.
Он не тронул тех, кто десятилетиями формировал государство как закрытый клуб. И они сделали выводы. Очень практичные выводы.
С тех пор выборы можно было проигрывать. Главное — не отдавать контроль над судами, над юридическими советниками, над силовыми структурами, над историей. Народ можно было терпеть. Правительство — менять. Но систему — никогда.
1977 год не стал концом левой гегемонии. Он стал её эволюцией. Из открытой власти — в теневую. Из партийной — в институциональную. Из ответственности — в безнаказанность.
Именно тогда стало ясно: сменить правительство в Израиле возможно. Сменить власть — нет.
Этот шанс был. Он был упущен. И всё, что произошло позже, стало не неожиданностью, а следствием.